Худой и высокий для своих одиннадцати лет, Алёшка шёл мимо городского стадиона по только что застывшей пешеходной дорожке, увековечившей в бетоне отпечатки рук и ног соседских ребят. Ревущей волной накатывали с трибун крики футбольных фанатов. Ермаковский «Металлург» сражался с павлодарским «Трактором».
Перед ним неторопливо фланировали две фигуры, одетые сплошь в чёрное, словно вороны. Так он их про себя и «окрестил»: «вОроны». Похоже, что это были бывшие заключённые на поселении, которых здесь в просторечии называли «химиками».
До дома оставалось шагов триста. Дорожка раздваивалась: боковая ветвь уходила влево, к одному из общежитий «химиков». На углу бордюра сидел такой же, как первые двое, бывший зэк. Когда «вороны» приблизились, он обратился к ним: «Друг, дай сигаретку». Но они прошли мимо, не удостоив его даже взглядом. Тогда он, похоже, хорошо поддатый, бросил вслед: «Каазззеел…».
Внезапно один из «воронов» молча развернулся, сделал пару быстрых шагов в его сторону. В руке блеснула заточка. Он наклонился и воткнул её прямо в сердце сидящего.
Всхлип-хрип, почти неслышный, растворился в радостном реве трибун: «Го-о-о-л!». Человек с бордюра медленно повалился на землю, покрытую пучками пожухлых растений, словно утомленный долгим путем. Руки, еще недавно просившие огонька, безвольно упали, пальцы скребли землю. Голова откинулась, а открытые глаза, устремленные в небо, казались полными удивления, будто впервые видели эту бездонную синь. Из уголка рта тонкой струйкой стекала темная жидкость, тут же исчезая в иссохшей земле под желтой травой. Ноги в потертых ботинках несколько раз дернулись, а затем затихли.
Две фигуры, словно большие птицы, мчались прочь - в противоположную от общежития сторону. А Алёша стоял, словно приросший к бетону, парализованный ледяным ужасом. В ушах звенело эхо трибун. Мир вокруг потерял яркость, стал размытым, нереальным. Наконец он сорвался с места и побежал к дому.
Но заскочил не в свой подъезд, а в соседний - к другу Серёге Бахареву, как будто пытался замести следы. Судорожно давя на кнопку звонка, он ворвался в открытую дверь. Тетя Зина, мать Серёги, сидела сгорбившись на краю ванной и беззвучно плакала. В прокуренной квартире с облупленными потолками, пропитанной неистребимым запахом браги и жареной картошки, витал дух недавней битвы. На кухне царил полный разгром: осколки битой посуды валялись повсюду на полу вперемешку с ошметками немудреной снеди. Всё говорило о том, что дядя Витя совсем недавно устроил здесь пьяные разборки. Сам виновник, в полном облачении, с неснятыми ботинками, лежал ничком поперек кровати и всхрапывал во сне, словно застоявшийся жеребец. Сквозь редкие, длинные и засаленные волосы нахально выпирала багровая шишка – ахиллесова пята дяди Вити, которую он тщетно пытался уберечь от ударов во время пьяных схваток с собутыльниками или домашними.
Семья Бахаревых состояла из пяти человек. Мать – тетя Зина, продавец книжного отдела; отец – дядя Витя – крутой сварщик с золотыми руками и железной зависимостью от алкоголя. Старший брат Витька – начинающий алкоголик, уже твердо ступивший на отцовскую дорожку. Друг Алёши Серёга, которому за его веселый и неунывающий нрав и некоторую схожесть с артистом Борисом Сичкиным друзья дали кличку Буба Касторский сразу после выхода фильма «Неуловимые мстители». Младшей в семье была сестра Людка, пятиклассница-оторва и закоренелая двоечница, вечно шныряющая за спинами братьев и впитывающая, словно губка, всё худшее от них.
Воспитанием детей заниматься было некому: дядя Витя все свободное от работы время проводил в объятиях зеленого змия. А тетя Зина, исчерпав все силы в попытках изменить жизнь семьи, в конце концов махнула рукой и решила, что проще изменить свое отношение к пьянству мужа, последовав его примеру. Такая философия была доступной и понятной многим женщинам в семьях ермаковских алкашей, которые сдавались под натиском безысходности.
Небольшого росточка, кругленькая и уютная еще год назад, когда Алеша только познакомился с их семьей, энергичная и хлопотливая тетя Зина, с каждым годом, пропитанным алкогольными парами, словно тающий снеговик, оплывала на глазах. Становилась рыхлой, вялой и безразличной, но семья как будто не замечала этого. Каждый из них проходил свою алкогольную трансформацию.
Старшего Витьки и младшей Людки дома не было. Буба сразу заметил смертельную бледность на лице Алёши и без слов повел его в зал. Здесь на полках вдоль всей стены хранилась главная ценность семьи – библиотека, настоящий оазис в этой пустыне отчаяния. За время своей работы в книжном тетя Зина щедро снабдила дефицитными книгами и себя, и маму Алёши – Валентину, свою закадычную подругу. Братья Бахаревы, хоть и учившиеся в школе с горем пополам, тем не менее приохотились к чтению, и с ними иногда было даже интересно поговорить, особенно с Серегой. Остальные члены семьи к книгам были равнодушны, словно слепые к красоте мира. Для Алёши всегда оставалось загадкой, по каким критериям тетя Зина отбирала книги. В конце концов он решил, что у нее на работе был тайный советчик – книжный дух, подсказывающий, что брать. Поэтому книги были «что надо»: от красочных энциклопедий искусства и животного мира до скромно изданных, но потрясающих книг Вальтера Скотта, Ивана Ефремова, Курта Воннегута, Эрнеста Хэмингуэя и многих других отечественных и зарубежных авторов.
Буба, светловолосый крепыш невысокого роста, с пронзительной синевы глазами и улыбчивым круглым лицом, усеянным веснушками, ходил по квартире в странном наряде, будто собрался на вечернюю прогулку. На нем был поношенный джемпер старшего брата, брюки-клеш и видавшие виды шлепанцы на босу ногу. Непонятно было, то ли он собирался идти на улицу, то ли недавно вернулся домой. Немного успокоившись, Алёша сообразил, что, скорее всего, во время ссоры с отцом он натягивал на себя первое, что попалось под руку.
- Есть хочешь? – первым делом спросил Серега, прерывая его тяжелые раздумья.
- Ага, – односложно откликнулся Лёха, все еще погруженный в свои переживания.
Буба пошлепал на кухню, разгоняя попутно ногами по углам черепки, осколки бутылки и ошметки еды. Хлопнула дверца холодильника, послышался осипший свисток закипевшего чайника, и через пару минут Серега появился в зале с кружкой горячего чая и бутербродом из черного хлеба с куском вареной колбасы – скромным, но желанным угощением.
Бледный, все еще вибрирующий от напряжения Алёша судорожно кусал бутерброд. Торопливо жевал, глотал и сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказывал Бубе о произошедшем. Слова вырывались прерывисто, застревая в горле. Сквозь закрытую дверь до тети Зины долетели обрывки тревожного рассказа. Внезапно она появилась на пороге зала.
– Здравствуй, Алёша! – тепло поздоровалась она. Лицо уже было умыто, но все еще хранило следы слез и побоев. Алёша, доконав бутерброд, еще раз, уже более связно, пересказал историю.
– Ты хоть запомнил этих тварей? – спросила тетя Зина. В её голосе появилась металлическая нотка.
– Не знаю, – тихо ответил Алеша, опустив глаза.
– Если встречу, то узнаю, конечно. Кажется, у того, кто бил заточкой, был шрам на лице, типа как след от ножа. И левая рука вся синяя от татуировок.
– А правая? – выпалил Буба, и тут же понял глупость своего вопроса.
– Не знаю, я ее не разглядел, – повторил Алёша.
– Надо сообщить в милицию, – решительно сказала тетя Зина.
– Пожалуйста, не надо, – взмолился Алёша, в его голосе зазвучал ужас.
– Они меня видели, найдут и убьют.
Тетя Зина задумалась, словно взвешивая все «за» и «против».
– Да, – наконец сказала она, махнув рукой. – Пошли они на хер со своими разборками. Их тут столько стало, житья от них нет.
И, словно ничего не случилось, ушла на кухню наводить порядок.
Вскоре к Бубе стали подтягиваться их общие с Алёшей друзья из соседних подъездов. Алёше пришлось еще несколько раз пересказывать свою историю. Ужас от неё уже притупился после многократного повторения. Друзья, словно бывалые детективы, обсуждали происшествие. Вспомнили и другие мрачные случаи из своих коротких, но уже таких насыщенных событиями жизней. Валерка, друг Бубы, рассказал, как видел в их подъезде двух полубомжей, похожих на высохших мумий. Они катались по грязному полу, дрались за последнюю бутылку водки. В той возне погиб ветеран войны, который когда-то героически воевал с фашистами, а вернувшись с фронта, постепенно спился и стал надоедливым призраком для равнодушных соседей.
Под конец мрачных разговоров, чтобы стряхнуть с себя темный морок, решили завтра с самого утра идти на протоку – купаться и рыбачить.
В свои одиннадцать лет Алёша – Лёха, Лешка, Алёха, как звали его дворовые друзья, уже тащил на своих нешироких плечах груз пережитого, подобно ломовому извозчику. Для него детство было школой жизни, где закаляется дух. Мир вокруг вертелся калейдоскопом переездов, мелькали чужие лица, стены, запахи. Мама Валя – совсем не хрупкая с виду, трепетала как осенний лист на ветру, пытаясь устроить свою и Алёшину жизнь. Связав свою судьбу несколько лет назад с отчимом Алёши – Анатолием Бедневым, она долгое время предавалась иллюзии обещанного им счастья, которое неизменно оборачивалось кошмаром. Анатолий, с глазами, похожими на мутное стекло, пропивал их короткие радости. А по прошествии недолгого времени стал обрушивать на них свои тяжелые кулаки. Воздух в их маленькой бутурлиновской квартире гудел от его матов, звенел от ударов, пах дешевым портвейном и страхом. Алёша с колотящимся сердцем и зареванным лицом, метался между ними, пытаясь заслонить маму своим телом. Ему тоже доставалось – обжигающие удары по касательной, от которых темнело в глазах.
В 1969 году, смертельно уставшая от такой жизни, Валентина написала старшему брату. Степан Павлович, солидный, строгий и непоколебимый, как скала, в своих убеждениях, руководил строительным трестом в молодом городе Ермаке в Казахстане. Городе, почти ровеснике Алёши. И Ермак стал их убежищем. Отчим, словно побитый злобный пес, сперва остался позади, лишь скуля и рыча издалека, но позже явился в Ермак, чтобы вновь тянуть жизненные соки из жены и пасынка.
Степан Павлович как мог защищал сестру и племянника, но постоянно вмешиваться и контролировать их личную жизнь был не в состоянии. Благодаря ему Валентина довольно быстро получила от ферросплавного завода двухкомнатную квартиру на третьем этаже в новой пятиэтажке на улице Канаша Камзина, на самой окраине Ермака. Рядом высились три пятиэтажки-общежития, серые и безликие, словно гигантские муравейники. В них жили "химики" – их окна по вечерам тускло светились, словно глаза загнанных зверей. Частенько оттуда доносились крики, обрывки громких разговоров, смех и брань, сливаясь в вечернюю какофонию.
Солнце уже скрылось за горизонтом, когда мама Алёши, Валентина, позвонила в квартиру Бахаревых и забрала сына домой. Маме он ничего не рассказал, боясь наказания. У нее был суровый, непредсказуемый характер, хотя любила она сына беззаветно, и вся её жизнь была тому подтверждением.
Вечером Алёшка долго не мог уснуть. Ворочался, пытаясь избавиться от навязчивого образа: блеск заточки, хриплый всхлип, рев трибун. Он видел все это, как будто в старом кино. Перевозбужденный мозг никак не мог переварить сцену убийства.
Утром проснулся усталым. В памяти всё еще всплывали события прошлого дня. Аромат яичницы не радовал. Поел без аппетита, чувствуя комок в горле. Яркая обложка «Техники молодежи» казалась сегодня тусклой. Но все же оставил журнал на тумбочке у кровати в надежде на возвращение радости от привычных удовольствий.
Он шел к протоке, не замечая ни травы, ни неба. В голове звучало эхо «Го-о-о-л!», теперь навсегда связанное с картиной убийства, отсылающей к древним временам гладиаторских боев в амфитеатрах, заполненных тысячами ликующих зрителей.
Город наступал на реку, но пока еще не поглотил зеленый мир вокруг нее своими набережными, мостами и фонтанами. От границы города до протоки было километра полтора комковатого поля притоптанной травы. Вскоре Лёша дошёл до протоки, в темных водах которой уже купались солнечные лучи.
Место, в котором мальчишка нашел хоть какое-то успокоение, находился как раз на границе березняка и протоки. Буквально в нескольких сантиметрах от края берега начиналась лесная жизнь. В ней разыгрывались скрытые трагедии муравьев, пауков, многоножек, змей и лягушек, на которые в любой момент мог бездумно наступить человек.
Алёша разлегся на пригретом солнечными лучами бугорке и тут же представил себя в зрительном зале, откуда можно было вволю наслаждаться тихой красотой природы. Он ждал друзей, но не ощущал себя одиноким. Почти сразу в нём проснулось ощущение живого ритма окружающей жизни - в журчании ручья, в дыхании леса, тянущегося узкой полосой вдоль реки, в многоголосье птиц и лёгком шелесте листьев. Солнечный свет, пробиваясь сквозь просветы в березах, менял картинки на земле, подобно калейдоскопу.
Божья коровка, крошечный красно-чёрный самоцвет, с разлета упала в самую сердцевину ромашки. Лёшка порадовался: по детскому поверью божья коровка сулит удачу. Тут же нашелся повод для беспокойства: маленький серый паук-скакунчик спустился на ромашку по тончайшей шёлковой нити с ближайшего лопуха. Безостановочно закручиваясь влево, он не спускал всех своих восьми глаз с ничего не подозревающей потенциальной жертвы.
Алёша подумал, что в этот раз паук переоценил свои возможности: размеры бронированной «жертвы» были явно пока не по его молочным паучьим зубам. Он представил себя в образе маленького паука, оседлавшего «божью коровку». Ощущение было такое, что он взгромоздился на спину огромного динозавра.
А внизу бурлила жизнь водных обитателей. Он разглядывал с берега мелких рыбешек с вибрирующими хвостами, греющихся на отмели. Стайки комаров танцевали кадриль над водой. Затем стал всматриваться в маленький прохладный мир темноты, света и волшебно играющих красок, проходящий по линии отмели.
Внезапно границы между мальчиком и живым миром растворились. Ему показалось, что он коснулся тайны, которая связывает всё вокруг. Дотронулся до чего-то очень чистого и важного, только на мгновение, как будто услышал лёгкий вздох самого неба.
Солнце поднималось всё выше, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Листья ромашки, усыпанные росой, сверкали как мелкие бриллианты, соперничая в блеске лишь с переливчатыми крыльями стрекозы, изящно усевшейся на тонкой веточке. Воображение Алёши, захваченное мимолётной красотой этого мгновения, превратило стрекозу в миниатюрную невесту в невесомом, прозрачном платье. И вдруг, взглянув под другим углом, он увидел вертолёт из будущего, готовый взмыть в небо, и затем - космонавта в скафандре, делающего шаг в открытый космос.
Воздух, наполненный запахом речки, полевых цветов и лесной земли, навевал воспоминания о летних каникулах, проведённых в Гвазде, воронежской деревне его приёмной бабушки Агафьи. Он тосковал по простоте тех дней и непритязательным радостям детства, по вечерним посиделкам на лавочке у ворот в бабушкиных объятиях.
От бабушки, ставшей ему роднее всех родных, память перенесла его к другому любимому, безвозвратно потерянному существу – прожившей на белом свете всего неделю родной сестренке Танечке. Имя ей дали только в момент регистрации смерти в ЗАГСе. А похоронили на кладбище в Гвазде, недалеко от могил родственников отчима Анатолия Беднева. Беднев и был виноват в смерти дочери. Страшный ревнивец и пьянчуга, он систематически колотил свою молодую жену Валентину – мать Алёши. Ну не нравилось ему, что Валентина целыми днями стоит в вокзальном буфете продавщицей и улыбается всем посетителям своей теплой, лучистой улыбкой. Конечно, это не могло пройти бесследно для здоровья будущего ребенка.
Когда мамин живот округлился настолько, что Алёшке сообщили, что у него скоро будет братик или сестренка, он страшно обрадовался. Он вообще любил весь мир, всех людей вокруг, но маленький родной человек, беспомощный и нуждающийся в его любви, ему был позарез нужен. Он уже любил эту будущую сестричку всей своей детской душой, еще не ведая, кто именно появится на свет — мальчик ли или девочка. И когда ему сообщили, что у мамы родилась девочка и теперь у него есть сестрёнка, сердце его наполнилось невыразимой радостью.
Три дня спустя мама привезла домой Таню — невесомое, крохотное, краснолицее создание. Радости Лёхи не было предела.
Но что-то было не так. Таня плакала безутешно день и ночь, словно её крошечное тело сжигал изнутри беспощадный огонь боли. Лёшка почти не спал. Днем он ходил на цыпочках перед Таниной кроваткой, подавал маме с опухшим от слез лицом всё, что она просила. Бегал за укропной водичкой в аптеку, стараясь хоть как-то облегчить страдания сестры.
А через неделю Таня умерла.
В ту ночь она не плакала. Провалившийся в глубокий сон Алёша внезапно проснулся от странного ощущения — в его комнате кто-то был. Сердце стучало в груди, глаза пытались выхватить из темноты опасность, но никого он не увидел. Из глубины спальни, где стояла Танина кроватка, доносился тяжёлый храп отчима. Маленький розовый огонёк плавно скользил под потолком Алёшиной комнаты, как призрачный светлячок из иной реальности. Он медленно направился к спальне, завис над кроваткой и растворился в воздухе, оставив после себя неуловимую грусть.
Тане сделали маленький гробик. И они впятером, с крестными отчима, поехали хоронить малышку в Гвазду. Там их уже ждали бабушка с дедом – отец и мать Анатолия. Дед, как всегда, «под мухой», а бабушка опечаленная, но такая теплая и родная для Алёши, как никто вокруг.
На кладбище односельчане Бедневых – женщины в черных платках и мужчины в темных рубашках, помогали в похоронах Тани, вспоминая подзабытые молитвы. Уставший от нервного перенапряжения, Лёша присел на лавочку у чьей-то старой могилки, увенчанной старинной гипсовой фигуркой ангелочка, и горько заплакал.
Внезапно ему показалось, что ангел на могиле ожил и смотрит на него глубоким, полным сострадания взором. Фигура ангела, хрупкая и ветхая, словно дышала тихим светом, исходящим изнутри, и казалась одновременно и земной, и неземной. Черная бабочка, сидевшая на руке ангела, поднялась в воздух и трепеща крылышками перелетела на руку Алёши. Лицо ангела было исполнено такой мягкой утешительной грусти, что сердце мальчика согрелось от прикосновения невидимой руки.
Все эти воспоминания промелькнули в Лёшкиной голове и чуть легче, чем прежде, улеглись в глубине души, которая оттаивала в красоте и гармонии окружающей природы.
Издалека послышались веселый смех и громкие крики его друзей. С каждой минутой они все быстрее возвращали его в привычный подростковый мир, разрушая атмосферу уединения.
Он присоединился к ним, стремглав бросившись в темную воду протоки. Ледяная вода обожгла его, но очень скоро он почти перестал её чувствовать. Веселое настроение передалось ему, и через секунду он весь был погружен в азартное соревнование пловцов и ныряльщиков. Солнце, пока еще не превратившееся в огненный шар, отбрасывало недлинные тени на воду. Они плавали и ныряли, оглашая округу радостными криками. Температура иртышской воды никому не давала передышки, но все равно к концу купания превращала кожу в гусиную.
Появление стайки других, более старших ребят из соседнего района, слегка испортило настроение пловцов. Намёк на соперничество нарушил прежнюю безмятежность их игры. В воздухе почувствовалось напряжение.
В группе старших верховодил высокий парень лет четырнадцати, с длинными пшеничными волосами, спортивного сложения. Лёха знал, что заводилу зовут Мишкой, а друзья уважительно называют его Мишаней. И что он – воспитанник детского дома. Частенько выпускники этого детдома, поначалу яркие и обаятельные, но не приспособленные к самостоятельной жизни, оказывались в криминальной среде. Там они получали желанный статус и неплохой доход от участия в разных неприглядных делах. Конечно, потом они становились совершенно другими людьми, часто жестокими и бессердечными. Скорее всего, такая судьба ждала и Мишку. Но пока он оставался тем, кем был от рождения – светлым и добрым. И только по необходимости жестким.
Один из товарищей Мишани оглушительно засвистел, привлекая внимание малышей и громко скомандовал: «Пошли вон отсюда, мы тут будем плавать!». Мишаня развернулся и схватил свистуна на ухо, а другой рукой - за нос. «Усохни!» - приказал он тоном, не допускающим возражения. А малышне крикнул: «Расслабьтесь, пацаны, всё ништяк!».
У Лёшки и его товарищей отлегло от сердца, но на всякий случай и из уважения к старшим они немного сдвинулись в более узкую часть протоки. При этом все с интересом наблюдали за подвигами вожака старших. Он дольше всех мог пробыть под водой и быстрее всех плавал, угнаться за ним никто не мог. Энергия, казалось, вихрилась вокруг него. Ему пытались подражать и его друзья и ребята помладше из Алёшиной группы.
В какой-то момент Мишаня забрался по стволу дерева, наклоненного над протокой. Смех и шутки сопровождали его лазание на манер обезьяны.
Раздался всплеск – Мишка нырнул.
Внезапно со стороны Иртыша над протокой появилась огромная белая чайка, мелькнувшая и исчезнувшая среди деревьев на другом берегу.
Кто-то из друзей Мишани громко считал: «Раз-два-три…». Досчитали до ста, потом до двести. Двести пятьдесят. В повисшем молчании остальных один парень продолжал счет чуть изменившимся голосом. Триста…. Четыреста…
Мишка не вынырнул.
Повисла нервирующая тишина, которая будто усилила плеск мелких волн и жужжание насекомых. Тем не менее, никто не реагировал. Ведь это был всего лишь нырок. Погружение на мгновение, испытание лёгких, юношеская бравада.
Он вернётся, – думали они, – он всегда возвращается.
Но минуты растягивались в целую вечность, и узел тревоги затягивался в животе у Алёши. Тишина сгущалась, нарушаемая лишь тихим журчанием ручья и отчаянным стрекотанием невидимых насекомых.
Вдруг на фоне березового подлеска, где исчезла между деревьев чайка, появился тонкий силуэт девушки, как будто сотканный из утреннего света. Прозрачная фигура медленно скользила к протоке. Вначале она словно растворялась в воздухе, и было не совсем понятно – мираж это или реальный человек. Но с каждым шагом она обретала плоть и цвет, наполнялась живой палитрой оттенков.
Девушка остановилась на самом краю высокого берега. Совсем юная, но высокая и воздушная, как ангел. Почему-то с двумя ветками лилий в руке - свежими и нежными, будто только что сорванными в небесных садах. Её златокудрая головка с голубыми глазами в пол-лица, красивым носом и небольшими алыми губами венчала чуть наклоненную, изящную шею. Бледное лицо выглядело опечаленным, глаза полуприкрыты.
Алёша ближе всех ребят находился в воде к этой девушке и разглядел ее во всех подробностях. Увидел даже, что по краям ровной линии рта и между бровями у нее наметились едва видимые морщинки. Изящные руки были опущены. Нежные лилейные ветви, излучающие аромат мирры, она держала в левой руке.
Солнце всё еще не достигло зенита, но девушка почему-то не отбрасывала тени. Алёша присмотрелся внимательней к чуть поблескивающей правой руке. И вдруг увидел (или ему почудилось), в сжатой ладони рукоятку клинка, продолжающуюся узким и длинным холодным белым пламенем, способным разрезать не только плоть, но все, что связывает душу с миром живых.
Увидел он и очертания крыльев, почти невидимых на девушке. Под пристальным взглядом Алёши они выдали себя чуть заметным блеском золотистой слюды, наподобие редко и лишь на краткое мгновение возникающих из воздуха пчелиных крылышек.
Её одеяние было не менее удивительным, чем внешность. Это было платье до пят, из чистого белого льна, несмотря на жаркую погоду - с длинными рукавами. Оно было украшено тонкими вышивками, напоминавшими древние символы. Тонкую талию обвивала золотая цепочка, составленная из плоских прямоугольников. Каждое звено - с выгравированными письменами на незнакомом языке.
Лицо девушки отличалось необычной ясностью и спокойствием. В каждом её движении были сокрыты тайна и вечность. Её присутствие было одновременно утешительным и тревожным.
Алёша, чей юный разум был потрясён, не мог оторвать от нее взгляда. В его душе, точно в чутко настроенном приемнике, отзывалась новая, незнакомая волна, исходящая от девушки. Эта волна несла обещание блаженства в бесконечности бытия, простирающейся за гранью жизни.
В этот момент, вверх спиной, с погруженными под воду лицом, руками и ногами на поверхность всплыло бездыханное тело Миши.
Вопли ужаса вырвались из уст его друзей. Мир, только что наполненный светом и радостью, словно померк.
Мальчики вытащили тело Мишани на берег и в беспорядке столпились вокруг него. Нестройной толпой появились взрослые, за которыми сбегал кто-то из старших ребят. Крепыш в десантной тельняшке попытался вернуть к жизни Мишку. Его действия выглядели профессионально, но остались тщетными. Среди тех, кто стоял вокруг тела, не оказалось никого, кто мог бы совершить чудо.
Девушка на другом берегу протоки с безмолвной грацией подошла к воде. Её руки, лёгкие и плавные, осторожно скользнули над гладью, и она бережно, словно отдавая последнее прощание, опустила лилии на воду. Плавно покачиваясь на поверхности, они превратились в миниатюрные плоты, готовые унести душу мальчика в неизвестную даль. Две стрекозы, переливаясь изумрудными оттенками, кружили над плавучей цветочной процессией, как маленький почетный эскорт.
Алёша, заворожённый неземной красотой, смотрел, как девушка поворачивается и уходит. Её движения поражали своей плавностью и грациозностью. Белое платье струилось за ней легким дымком. Она не произнесла ни слова, даже не оглянулась, но её присутствие всё ощущалось, словно прохлада в раскалившемся воздухе.
Он не мог объяснить странное чувство покоя и мира, которое испытал от созерцания этого потустороннего существа - воплощения жизни и смерти одновременно. Конечно, он испугался, когда увидел клинок в её руке. Но движения, когда она опускала лилии на воду, были нежными, почти материнскими. И это странно утешало.
Взрослые решали между собой, кто пойдет в город вызывать милицию. Ждали милиционеров долго, многие разошлись. Остались трое взрослых, Мишкина команда и Алёша с подоспевшим другом Серёгой.
Солнце давно перевалило зенит, когда наконец на стареньком «козлике» приехали двое: лейтенант и водитель – рядовой. Лейтенант, невысокий, рябой, с видом человека, облеченного властью чуть ли не над всем городским населением, неторопливо опросил свидетелей происшествия. Молодой водитель все это время курил папиросы одна за другой, украдкой поглядывая на труп. Руки у него заметно тряслись. Через пару часов милиционеры уехали, пообещав прислать транспорт за покойником. Еще часа через два приехал самосвал. Водитель ЗиЛка сообщил, что придется грузить утопленника в кузов, потому как никто больше не захотел приезжать за «жмуриком».
В ржавый металлический кузов этого самосвала с бетонными потеками взрослые дяди и бросили, как кусок бревна, бледное, бесчувственное тело Мишки.
В лучах заходящего солнца застывший труп с выступающими ребрами и голыми коленками, в одних только длинных черных трусах, выглядел дико на фоне ржавых кузовных пятен и потек. Еще недавно полного жизни Мишаню с грохотом повезли по ухабам в сторону городской застройки.
Лёха не верил своим глазам.
Даже ему, ребенку, было понятно, что почтительное отношение к умершим – это то, что отличает нас людей, от животных. Он тогда еще не знал, что так принято с незапамятных времен во всех культурах. И что практически во всех религиях утверждается, что отношение к телу покойного должно быть столь же уважительным, как и к живому.
Но он был на похоронах только что родившейся сестренки Тани и знал, что с покойниками обращаются бережно, а тут такое…
Мир на глазах разрушался и воссоздавался заново, гораздо более холодным и циничным.
Он взглянул на воду. К его удивлению, лилии почти не стронулись с того места, куда опустила их девушка. Время на протоке как будто остановилось. Они не отрицали смерть, а признавали её неизбежность.
Он снова подумал о Тане, о её маленьком, безжизненном теле, преданном земле.
Он думал о Мишке, о выгоревших на солнце волосах и пустых глазах, о том холодном равнодушии, с которым его тело бросили в кузов самосвала.
Буба дернул его за руку:
- Пойдем домой, поздно уже.
Прошло два месяца. Ранняя осень, как пьяный маляр, разбрызгала по городу яркие краски. Алёша, с клубящимися в душе радостью и горечью от учебы и сложных отношений с одноклассниками, постепенно погружался в школьную рутину.
В один из таких пронзительно ясных, погожих дней, вернувшись из школы, он быстро перекусил и вышел на балкон полить цветы. Это была одна из его неизменных домашних обязанностей. На лавочке у соседнего подъезда сидел поджарый мужчина в черных очках, белой рубашке-апаш и узких серых брюках. Вся его фигура излучала что-то хищное. Алёше он сразу показался похожим на «воронов» – «химиков».
Спрятавшись за шероховатой фанерой, которой был обшит балкон, Алёша через узкую щель, словно заправский сыщик, поочередно то одним, то другим глазом вглядывался в незнакомца. На вид ему было лет тридцать. Он развалился на лавке, словно барский кот, задрав голову к небу и заложив руки за голову. В какой-то момент он выпрямился, и Алёша, с сердцем, готовым выскочить из груди, увидел его кисти рук – синие, исколотые татуировками, будто боевая раскраска дикого племени. Сомнений почти не оставалось. Но шрама на лице он не видел, как ни приглядывался – «химик» сидел слишком далеко. Однако внутри Алёши росла леденящая уверенность – это был тот самый убийца.
Первая мысль, острая, как лезвие ножа: он пришел за ним, за Алёшей, выследил невольного свидетеля. Мальчик бросился в угол комнаты к телефону – подарку дяди Степана на день рождения мамы. Звонить было почти некуда. Он даже номера милиции не знал. В тетрадке рядом с телефоном были записаны всего три номера: домашний Степана Павловича, его рабочий и номер городского судьи Летуты, с которым маму познакомил брат на Новогодний праздник.
Алёша лихорадочно крутил диск телефона, набирая номер дяди. Ни первый, ни второй телефон не ответили. Тогда, в отчаянии, он набрал третий номер, номер почти незнакомых людей.
– Аллёёоо! – пропел важный женский голос.
Как выяснилось позже, это была жена судьи Летуты – Зоя Яковлевна. Алёша, захлебываясь словами, начал рассказывать историю про «химика». Зоя Яковлевна сначала чуть не бросила трубку, решив, что мальчик ошибся номером, но потом прислушалась, начала задавать наводящие вопросы. Через пять минут ей все стало ясно. Она пообещала позвонить начальнику милиции и положила трубку.
Алёша снова вышел на балкон. «Ворон» все еще сидел на том же месте. Вдруг из подъезда вышла Ира Коперник – черноволосая, кудрявая, рано созревшая девятиклассница с пышной грудью, в которую Алёша был тайно влюблен. За лето Ирка сильно изменилась. Ее часто видели с парнями значительно старше ее. Они забирали ее на своих «Восходах» и «Ижах», которые, громко тарахтя и дымя, увозили ее куда-то далеко.
Ее вид не понравился Алёше. Она была словно заморожена, движения угловатые, ноги не гнулись. Ирка застыла у лавочки. «Ворон» встрепенулся, словно птица, почуявшая добычу, вскочил и обхватил девушку руками. Алёша остолбенел. Сердце заколотилось с новой силой. «Ворон» что-то сказал Ире, резко подхватил ее под руку и повел за дом, в сторону старой, заброшенной котельной, которая чернела между их домом, крайним в городе, и железной дорогой.
Охваченный ужасом, Алёша снова набрал номер Зои Яковлевны, но ответа не дождался. Тогда, не раздумывая, он выскочил из квартиры босиком, даже не заперев дверь, и бросился в погоню. Между домом и котельной пролегала трасса городского водоснабжения от новой котельной – трубы большого диаметра, блестящие, обернутые листами нержавеющей стали. Поднырнув под них, Алёша увидел, как «Ворон» затаскивает упирающуюся Ирку в разбитый проем двери котельной.
В панике Алёша побежал обратно к дому, чтобы поднять тревогу, собрать соседей. И тут увидел, как между домами неуклюже пробирается знакомый милицейский «козлик». Он бросился к нему, как к спасителю, обрадовался знакомому рябому коротышке-лейтенанту и его водителю. Сбивчиво рассказывая и размахивая руками, он тянул за собой лейтенанта к котельной.
Очевидно, Зоя Яковлевна не только связалась с милицией, но и успела вкратце описать ситуацию. Лейтенант быстро сориентировался, и они вдвоем с шофером, перемахнув через теплотрассу, рванули к котельной. Там они разделились. Шофер зашел за здание, где, видимо, был какой-то запасной выход или оконный проем, и начал грохотать и орать:
– Это милиция! Выходите! Вы окружены!
А лейтенант, с пистолетом, нацеленным в сторону дверного проема, стоял, прижавшись спиной к стене у входа в котельную.
Несколько минут царила тишина, напряженная, как высоковольтный провод. Потом на пороге показался «Ворон». Он держал Ирку правой рукой в удушающем захвате, а в левой сжимал заточку, направленную ей в горло. «Ворон» двигался осторожно. Черных очков на нем уже не было, и яркий свет, казалось, слегка ослепил его. Наверное, поэтому он не сразу заметил лейтенанта с пистолетом, целящимся ему в висок.
– Бросай! Стреляю! – выдохнул лейтенант, уперев ствол ему в голову. «Ворон» замер, лихорадочно прокручивая варианты. Умирать ему явно не хотелось. Медленно он разжал руку, и заточка с глухим лязгом упала на порог.
– Руки в гору! – скомандовал лейтенант. «Ворон» медленно начал поднимать левую руку, потом мгновенно развернулся, уводя голову с линии огня, и правой рукой швырнул Ирку в милиционера, как тряпичную куклу. В тот же миг он исчез в темноте котельной. Лейтенант дважды выстрелил вслед, но лишь эхо ответило ему. Было впечатление, что «Ворон» растворился в воздухе, словно призрак.
Лейтенант жестом подозвал Алёшу, вложил ему в руку холодную, скользкую, трясущуюся ладонь Ирки и приказал:
– Дуйте до ближайшего телефона! Звоните 02! Там все расскажите! Пусть высылают подкрепление! Срочно!
Ирка с Алешей во весь дух помчались к дому – Алеша на крыльях облегчения, а Ирка, захлебываясь в слезах и соплях, рыдая так, что, казалось, сейчас разорвется ее грудь.
Ворвавшись в Алешину квартиру, они, задыхаясь, набрали 02. Милиционер на другом конце провода, словно ждал их звонка, сразу взял трубку и быстро схватил суть.
– Ждите, едем, – коротко бросил он, и в трубке зазвучали гудки отбоя. Минут через десять к дому, завывая сиреной, будто тонущий буксир, подлетела милицейская «Волга», а за ней громыхающий «Газон» с двумя мужчинами внушительного вида в гражданской одежде в кузове. Всего приехало человек семь. Они быстро оцепили котельную, словно группа охотников, готовящихся к атаке на берлогу спящего медведя. Оружие было не у всех. Алёша заметил пистолет только у высокого седого милиционера в форме – наверное, начальника. Укрывшись за стеной у оконного проема котельной, он громовым голосом приказал «Ворону» выйти.
Прошел час, потом еще один. Вечерело. Небо наливалось свинцом. «Ворон» не показывался. По команде начальника привезли прожектора, и их лучи, словно щупальца гигантских кальмаров, проникли внутрь котельной, вырывая из темноты обрывки стен, труб, кучи мусора. Затем, уже полностью вооруженные, через выломанные проемы окон и дверей в здание полезли милиционеры в гражданке и с ними рябой лейтенант, один в форме. Минут через пять изнутри донесся шум, звуки ударов, мат, чей-то сдавленный крик. На пороге появился «Ворон» – сгорбленный, согнутый, со скрученными назад руками. Его крепко держали двое здоровяков в гражданке, подталкивая пинками. Следом показался лейтенант, голова была залита кровью, напоминающей алый венок. Под руку его поддерживал начальник милиции.
Так завершилась история с «Вороном». На следующий день Алёша проснулся местной знаменитостью. В глазах сверстников он вырос на голову, а девчонки из их двора и соседних соперничали за право дружить с ним.
Как потом рассказал маме и Алёше судья Летута, «Ворон», которого в миру звали Андрей Кичкалов, получил 15 лет за убийство «химика», попытку изнасилования Ирки и нанесение телесных повреждений лейтенанту. Прокурор просил «вышку», но суд принял во внимание доводы защитника, рассказавшего о трудном детдомовском детстве Андрея и о подвиге, который он совершил в юности. Оказалось, что шрам на лице он получил, спасая трех детей во время пожара: выбив головой окно, через которое ломанулся, вытаскивая последнего, – младенца.
Лейтенант Орлов получил досрочно капитана, перепрыгнув через ступеньку звания.
А Иркины родители вскоре поменяли квартиру и уехали куда-то на Север.
Вечером перед отъездом Ирка вызвала Алёшу во двор телефонным звонком. Они пошли гулять в парк, к городскому Колесу обозрения. Посидели на лавке. Ирка без умолку трещала о пережитом, оправдывалась за связь с «Вороном», к которому ее подтолкнули друзья-мотоциклисты.
Чем дольше Алёша слушал ее болтовню, тем сильнее ему становилось тошно от подробностей Иркиной жизни. К тому же запах ее дешевых духов и немытых подмышек, которого он сначала не замечал, стал вызывать отвращение. Когда она предложила покататься на Колесе обозрения, он не выдержал, отговорился тем, что обещал помочь матери, и удрал домой, оставив Ирку одну.
По дороге он ругался сквозь зубы, словно выплевывая из себя муть, которую оставила в его душе бывшая тайная возлюбленная.
На следующий день он помахал Ирке с балкона. Она, нагруженная сумками, как и ее родители, шла пешком на автовокзал, ее фигура становилась все меньше и меньше, пока совсем не растворилась в городской сутолоке.
Зайдя с балкона в квартиру, Алёша искренне пожелал ей счастливой судьбы, но так никогда и не узнал, сбылось ли его пожелание.
В Ермаке - городе жестокости и милосердия, равнодушия и любви, Алёша прожил еще долгих семь лет. Город стал для него испытательным полигоном, где закалялся его дух.
Смерть, приходившая в разных обличьях, научила его ценить жизнь, отзываясь в душе глухим эхом. Но эхо это было не только печальным. Оно многократно отражалось от стен его внутреннего мира, возвращая не только боль, но и понимание: смерть – лишь переход, а не конец. А люди, с их сложной и противоречивой натурой, помогали ему понять себя.
Словно река, жизнь текла своим путем, меняя русло, то бурля в порогах испытаний, то тихо струясь в заводях покоя. И чтобы не сбиться с пути, не потеряться в этом бурном потоке, Алёша как мог оберегал в себе драгоценный огонёк человечности, черпая силы в бесконечной красоте природы, мудрости книг и искренней доброте встречавшихся ему людей.