НАДЕЖДА
Всё в мире, что являет некий вид,
незыблемой надеждой говорит,
во всём она – сама собой растёт
и тянется стремительно вперёд:
в полёте рук и восклицанье глаз,
в листве, что так блистательна сейчас,
в сердечном возмужании вершин, –
порыв её земной несокрушим.
О жизнь моя, побеги и витки,
соцветия, сухие тупики,
и слёзы, слёзы, что не побороть, –
надежды невещественная плоть!..
* * *
Мальчик сбегает по склону
в дымке цветов луговых,
донник, сурепка огромны –
вот дорасти бы до них!
Мальчик отважный – по склону,
ветер по злакам скользит,
гонит зелёные волны,
дымкой медовой сквозит.
Нежные щебеты, звоны,
солнце, как клевер, у ног,
в травах небесных по склону –
мальчик бегущий, сынок.
* * *
Изящества зимой мне не хватает –
всей этой острой выделки живой,
что трепетно сверчит, благоухает
над тонкой фосфорической травой.
Цветная степь и бабочки-картинки
годны для Эрмитажа и Орсе,
прожилки света, гибкие тычинки
и крапинки причудливые все…
Склоняется весной Творец Вселенной
до самых мелких, ювелирных дел,
как будто указуя прикровенно:
смотри, Я ничего не пожалел!
МОЙ ВЕТЕР
С этим ветром ничто не сравнится,
он горячий и шквальный – он мой,
дайте ж песней его насладиться
в колыбели казачьей, степной.
Дух его никогда не остынет,
принимая в ладони, любя,
и меня, как тростинку, обнимет
вольных предков земная судьба.
Здесь они, во степи этой чистой,
хлеб растили и малых детей,
и в порывистых гулах и свистах
пили силу – из Божьих горстей.
* * *
Младенчески нежная кожа
теперь у природы – у всей,
о как восхитительно, Боже,
дыханье Твоих новостей!
Я плачу, целуя соцветья
черёмух и яблонь, прости, –
умильны они, словно дети,
сиянье любви во плоти.
Слоняясь по ласковой пойме,
тончайшего пламени – средь,
душа умоляет: позволь мне
всегда Красоту Твою зреть!
МАЛАЯ РОДИНА
Ни города не любишь, ни деревни,
и только землю родиной зовёшь,
и с каждым годом ближе, откровенней,
навстречу к ней, единственной, идëшь.
Как близнецы, по мановенью неба,
внезапно отделившись от Творца,
степей летящих золотые недра
и жизнь твоя – едины до конца.
Травинка ты, и дёрна лишь крупица,
покуда зреет дух в раскатах гроз,
ты сердцем уж готова раствориться
в несметной чистоте заветных рос...
* * *
Не забыты и не брошены,
просто пасмурно, дружок,
сапогами да галошами
месим месиво дорог.
Словно цапли осторожные,
мы шагаем в эту грязь,
эх, утробушка дорожная,
как разбухла, раздалась.
Не печалься растревоженно,
и в глуши не пропадём,
ведь дорога наша сложена
где-то выше – над дождём.
* * *
Зерно молитвы падает, летит –
в небесное тепло, в глубины света,
и твой уже не так прискорбен вид,
когда вверяешь дело почве этой.
Не надобно трескучей суеты,
бесплодного томления и боли,
когда ростки всевышней красоты
в твоей восходят горестной юдоли.
* * *
Бой барабанный, клики, скрежет…
А. Пушкин
Твой опыт – боль и благодать,
поток железный и небесный:
то – словно кованая рать,
то – облака грядой отвесной.
И в этих крайностях, увы,
нельзя не крикнуть от избытка,
и вся ты с ног до головы –
железо, небо, счастье, пытка…
* * *
Ты в колбе алхимической кипела,
душа моя, – во сне, густом чаду,
но снова возвратилась в это тело,
огромный день вмещая на ходу:
промокшие снега и голос храма,
опасливые рощи, стаи птиц…
Но помнится, была ты нищей самой, –
брожением несмысленных частиц,
кипящее слилось твоё сознанье
с обугленною смертью пополам.
И снова день – живое подаянье,
слова и ветры, льнущие к губам.
* * *
Как хорошо забыть ключи,
сидеть под дверью кротко, –
сверчок сознания, сверчи,
сквозь темень околотка.
И делать нечего в плену
застывшей круговерти –
берёшь на плечи глубину
и вес небесной тверди,
берёшь на сердце остриё
звезды, скользнувшей кратко,
и одиночество твоё –
прозрение, догадка…
* * *
«Всё так» и «всё не так»,
«приемлю», «не приемлю» –
две партии людских,
когорты, расы две:
одна благодарит
приветливую землю,
целуя небеса
в таинственном родстве,
другой – не угодить,
ей холодно, постыло,
и ёжится она
в своей неправоте…
Но любит нас Господь,
куда б ни угодила
душа твоя,
Ему –
нужны и те, и те.
ТРИО-СОНАТА И. С. БАХА № 4
Небесно-гулкий ми минор,
мелодии ступени –
спокойный, строгий разговор
и жизни откровенье,
за мною ходит по пятам
четвертая соната –
как тёплый дождь, как фимиам,
хоть незамысловата.
И будто видится с холма,
в дыхании органа,
старинных улиц кутерьма,
что ноты Иоганна,
и черепица, и фахверк,
и жалкие лавчонки,
и маета который век –
той, рыженькой, девчонки...
* * *
Природа подползает по-пластунски –
дорожки заросли и ткутся спуски,
и дикий плющ петляет там и тут.
Твой взгляд уж не ласкают ивы эти,
огромные, но безразлично ветер,
как память детства, у реки метут.
Нет сил у человека на сраженье
с неведомою кротостью сближенья –
и тянут руки травы и кусты:
тебя мы успокоим, успокоим,
недолго слыть тебе царём, героем,
ковыль твои наследует черты…
* * *
С другими сравнивать привычка
себя – сколь годен и горазд –
смешна: пожалуй, и синичка
любым солистам фору даст.
Уж если хочется сравнений,
ты на деревья, птиц гляди –
какие стойкость и смиренье,
какая музыка в груди;
сравни себя с высоким небом,
с Полярной чистою звездой,
и, проиграв в сравненье этом,
не измеряй людей собой.
* * *
По Тебе душа моя томится
и, сама не ведая того,
чутко ищет, вглядываясь в лица,
дуновенье света – Твоего…
* * *
Куда растёшь ты, дерево души,
ветвями шевеля нетерпеливо,
топорщась в самой царственной тиши,
у почвы каменея молчаливо?
Ты буйствуешь, терзая нежный свод,
древесные узлы крутя на память,
и слёзы льёт небесный Садовод –
не в силах кривизны твоей исправить…
ДОРОГА
Мне открыта прямая дорога Твоя,
самый лучший на свете маршрут;
не петляет лукаво она, как змея,
и столбы верстовые не лгут.
И чеканна твердыня её, и бела –
сквозь разъятое чрево зыбей;
и взлетает её молодая стрела,
и взыскует – иди, не робей!
* * *
А. Р.
Что есть время? Измена, коварство,
всех и вся предавая, оно
запустенье венчает на царство,
безысходность утраты земной;
не узнаешь былого селенья,
ни приветных садов, ни крыльца,
разметало века, поколенья,
и знакомого нет здесь лица…
Только верному сердцу возможно
побороться с разладом любым,
и поэтому ты непреложно –
против времени – мною любим.
* * *
Останется лишь голос, тёплый голос,
и в ледяном сиянии миров
он выпорхнет вслепую, словно голубь,
когда поманит вечность-птицелов…
И обнажённый голос, словно голод,
подхвачен будет горькою волной –
скитаться будет он, но трубный Голос
откроет, наконец, простор иной…
Я отзвук Твой, я Твой летучий атом
и на земле чудесно побывал –
прими, насыть и отогрей меня Ты,
великий Голос – Логос – что воззвал…
***
Снится белая обитель
за метелью, за межой,
как сердечное наитье,
как предел мне нечужой –
под далёким стылым небом
снится много лет подряд,
не дотянешься и недо-
мыслишь, разве – наугад.
Всё зовёт она, и манит,
и звонит в колокола,
в снежном коконе-тумане
белой пасхою бела;
но куда ж мне – дети, дело,
а бураны всё поют,
что в обители той белой
есть мне келья и приют.
* * *
Плещет в сердце бездонность печали
и смиренья великий покой,
отгремели шторма, отзвучали
страсти горной кипучей рекой.
«Суета и томление духа!» –
повторяешь о каждом ты дне,
но звезда в небесах не потухла,
хоть и горек твой опыт вполне.
* * *
Во мне растёт весь этот лес,
всё это небо кружит, –
витражный танец их и блеск
лишь кажутся снаружи.
Во мне прочерчены стволы,
взлетающие кроны,
о, как изысканно светлы,
золотозвонны клёны!
Вмещаю сразу ворожбу
лучей и рьяность ливней,
всю филигранную резьбу,
всю гениальность линий.
И тайна шелестит травой,
изустен мир весенний, –
и трубный ветер грозовой,
и сердца воскресенье!
* * *
Возможно ль без трагических судеб,
жестокого надрыва, долгой боли?
Вот поле золотое, мирный хлеб,
и хочется дышать как это поле:
поют лучи – ответствует оно,
лишь неба благодатное угодье,
и столько силы укоренено
в его вселенской тайне плодородья...
А что поэт? Не может без страстей,
и плод его насквозь отравлен ими.
Но ты молчи и только небо пей,
колосьями склоняясь золотыми…