2022
Постарели бойцы сорок первого года,
Заржавели снаряды, что брали Берлин,
Затянула воронки, как раны, природа –
Только женщины вновь провожают мужчин.
Говорят, что два века сравнить невозможно,
Что сегодня другая ведётся война.
Только матери снова на сердце тревожно,
Только ждёт, как и прежде, солдата жена.
Ждёт Небесная Мать и Пречистым Покровом
Пеленает погибших своих сыновей.
Поклонюсь до земли я стареющим вдовам.
Боже, милуй меня: их кресты тяжелей...
Я хожу по земле, где взрывались снаряды,
Словно пашня, изрыта безмолвная твердь.
Заменили «Катюшу» суровые «Грады».
Неизменна любовь, неминуема смерть.
В Трептов-парке зашепчут плакучие ивы,
И «Скорбящая мать» слёзы вытрет платком...
Верю я, что у Бога вы, мальчики, живы,
Хоть ушли в сорок первом, хоть в двадцать втором.
САМОЛЁТИК
Ленты белые в тёмных косах.
Скрип пера и пятно чернил.
Ты ножом на коре берёзовой
Вырезал, что меня любил.
Самолётик с твоим посланием
Всё кружился под потолком.
Тот июнь стал для нас прощанием,
А набат – выпускным звонком.
Самолётик кружился, раненный,
Как бумага, измят металл…
Слышишь? Голос звучит по радио:
Враг позиции ночью сдал!
Ну а ты? Что с тобою, милый мой?
Почему писем нет твоих?
Неужели твоей могилою
Стало небо в боях донских?
Ствол берёзы в мороз не выстоял.
В тёмных косах седая прядь…
Самолётик подбит фашистами.
Я тебя буду вечно ждать.
СТАРШЕМУ ТОВАРИЩУ
Помню солнцем выжженный полигон,
И язык как в песке – раскалён и сух,
От жары тошнит, и в ушах звон,
Неверны глаза, и подводит слух.
Ты меня тогда за плечо тряхнул
И, смеясь, сказал: «Что разлёгся, брат?»
И утих перекатистый долгий гул,
И поднял солдата с земли солдат.
Богатырь – плечи саженью, широки,
Борода, хоть Невского напиши.
Ты сказал, обняв меня по-мужски:
«Станешь крепче нас... Ну, дыши!»
Время шло. Осколок тебя настиг.
Прямо в череп жалом вошёл металл.
Ты со смертью бился за каждый миг,
Месяц в коме сном непробудным спал.
Говорю, как ты мне: «Ну, брат, вставай!»
Ты молчишь. В небесную призван рать:
Дверь палаты открылась вратами в рай.
Нет любви сильнее, чем умирать,
По-библейски жертвуя для других,
Исполняя заповедь как приказ.
В твою память, друг мой, свеча и стих
Да слеза скупая из братских глаз.
ЖУРАВЛИ
Разрывает сердце адреналин:
В небесах – неживые птицы.
Страшен звук летящих к земле машин
С объективом в пустой глазнице.
Этот звук, как режущий свист косы,
Точно смерти зубовный скрежет.
И она непрожитые часы,
Как цветы полевые, режет...
А в окопах, не разгибая спин,
И на штурме, и у орудий
Держит бой другой – журавлиный клин,
Назло смерти – живой. Белогрудый.
Я не знаю, братья, что значит бой,
И не глохла я от раскатов.
Как товарища выносить под вой
И пугающий свист снарядов,
Я не знаю – чувствую: тяжело,
Два креста поднимаешь разом
И уносишь гаснущее тепло
И пока ещё светлый разум.
Не была в скорбящем кругу бойцов
И с двухсотыми не прощалась.
О войне я знаю из книг. Со слов.
Мне неведома та усталость,
Что гудит в тяжёлых, как медь, ногах,
Когда, обуви не снимая,
День и ночь стоите на рубежах,
А над вами, как полог, стая
Тех незримых, призрачных журавлей,
О которых писал Гамзатов.
Они смотрят с неба на сыновей
И плывут за черту заката...
Вы в окопах, не разгибая спин,
Крылья давит бронежилетом.
Третий Рим спасет журавлиный клин,
Улетающий в бой с рассветом.
ВОЕНКОРАМ
Вдаль, за ленту, по бездорожью
Военкоры уходят в бой,
На сраженье с нацистской ложью
На газетной передовой.
Зорко смотрят в прицелы камер,
За плечами – не автомат.
За минуту до смерти замер
В объективе живой «Комбат»*.
Репортёры всегда за кадром,
Но под пулями, как и все.
И сгущаются в слове каждом
Пыль и кровь фронтовых эссе.
Нелегко победить забвенье,
Но бессмертье в словах пришло:
Слышу в строках сердцебиенье,
От портретов идёт тепло.
Вдаль, за ленту, по бездорожью,
Сквозь туман и тяжёлый дым
По земле, искажённой дрожью,
Репортеры спешат к СВОим.
_____________________
*Снимок, сделанный советским фоторепортёром Максом Владимировичем Альпертом 12 июля 1942 года на Южном фронте во время сражения под Ворошиловградом.
РОЖДЕСТВО
Холодный зимний вечер.
Мне некуда спешить.
В стекло стучится Вечность,
В стекло моей души.
А за окном, как саван,
Вчерашний белый снег.
Создателем оставлен
Мятежный Человек.
Но ночь идёт святая,
И слышен звук молитв.
И вместе с воском тает
Душа. Свеча горит.
Надежда на спасенье –
Рождение Христа.
Под ангельское пенье
Зажглась в ночи Звезда.
И пеленает землю
Невинно-чистый снег,
Словам Господним внемлет
Прощённый Человек.
ПЕСНИ СИРИНА
Русалка
Мёдом льются небесные речи,
Манит песня русалки ко дну.
В этот тёплый таинственный вечер
Ты сетями опутал волну.
О любви так обманчиво пела
Дочь нездешних неведомых сил…
Сеть сжимает упругое тело,
Бьётся хвост о древесный настил.
Чешуи серебрятся пластины
В свете рыбьего глаза Луны.
Губы яркие, будто рубины,
Но, как воды глубин, холодны,
Шея жемчугом белым увита,
Влажный локон прижался ко лбу.
И глаза, точно два антрацита,
К небесам ли возносят мольбу?..
Вздрогнул борт от внезапного крена.
Солнца луч тело девы пронзил,
И осталась лишь тёмная пена
От нездешних неведомых сил.
Впереди зачернели утёсы.
Сеть в руках оказалась пуста.
И ты вспомнил солёные слёзы
И невесты далёкой уста.
Два колодца
Беспощадно стирает день
Тени брошенных деревень,
Эхо богом забытых сёл,
Из которых народ ушёл.
За околицей дремлет лес.
Никого не осталось здесь,
И колодец давно иссох,
Дно покрыл кучерявый мох…
Есть колодец в глуши лесной,
Тот, что выкопан как второй,
Для хозяина этих мест.
Я сжимаю нательный крест.
В том колодце вода сладка,
Слаще козьего молока.
Холоднее, чем талый снег,
Но не пьёт её человек.
Гребешок положу в ведро.
Будет худо или добро?
К голове подступает жар.
Кто на дне заберёт мой дар?
Здесь веками стоит вода,
И приходят в ночи сюда
Духи леса её испить.
Уходи, если хочешь жить.
Тот колодец – ворота в Навь.
В мир живых не вернёшься вплавь.
Звёзды в чёрной воде – глаза.
Я нырну… Есть ли путь назад?
Леший
Впился в кожу клыком подлесок.
Страшен шорох сухой листвы.
Запах собственной крови резок…
Слышу сдавленный смех совы.
Шепчет леший своё заклятье:
Перевёрнуто всё вверх дном.
Наизнанку надену платье
И рубаху – наружу швом...
Стихло всё. На лесной опушке
Покосившийся вижу дом:
На ступенях сидят лягушки,
Оторочена крыша мхом.
Я открою неслышно двери,
Поклонюсь до сырой земли.
На пороге ютятся звери,
Птицы гнёзда у ног сплели.
Сердце бьётся быстрей и чаще,
Но на месте его – дыра.
– Помоги мне, хозяин чащи!
Волк меня разорвал вчера…
Полуденницы
Пыльный август стирается в осень,
Запекает слова на губах.
Слышишь скрип металлических дёсен?
Это трактор шумит на хлебах.
Наши предки оставили сказки –
Для потомков мудрёную ложь.
Раньше в поле смотрели с опаской
На красавиц, чьи косы, как рожь.
У полуденниц смуглые лица
И рубахи из белого льна,
В волосах колосится пшеница.
Ожерелья – из трав и зерна.
Солнце белит, сжигая, ресницы.
Кожа, словно блестящая медь.
И над полем взлетает, как птица,
В час полуденный жаркая смерть.
Сирин
Спелых яблок пьянящий запах.
Не Эдем этот летний сад.
Душу держит в когтистых лапах
Птица Сирин. И точно яд –
Вещий голос, что пел о Рае…
И слеза на холсте щеки.
Ах, никто на Земле не знает
Первозданной её тоски.
Как монахиня в тёмной схиме,
От мирского отрешена.
О святом Иерусалиме,
О блаженстве поёт она.
Крылья птицы, как мокрый пепел.
На глазах antimoine* – сурьма.
Кто её на рассвете встретил,
Тот к закату сойдёт с ума.
_____________________________
* Antimoine (с франц. яз. – «против монахов») – название сурьмы, вещества, которое с древних времён использовали в качестве косметического средства для подводки глаз.
ЕЛЕНА ТРОЯНСКАЯ
С карты стёрта несчастная Троя,
Но остался бродить по земле
Призрак страсти, не знавшей покоя,
Божий дар в лебедином крыле.
Это имя ношу с колыбели,
Как венец королевской судьбы.
О тебе слишком многие пели,
Я – зову тебя в час ворожбы.
Красота, неподвластная тлену,
Награди меня силой своей!
За моё, как за сердце Елены,
Пусть сразятся Парис и Тесей.
Ponte dei Sospiri*
Взгляни в последний раз на каменные своды,
На бирюзовый глаз немеющей воды.
Тебя еще влечёт иллюзия свободы,
Тебя ещё зовут остывшие мечты.
Взгляни! И позабудь Венеции мотивы.
Тебе проложен путь на дно самой судьбы.
Как недостойный сын, потомок нерадивый,
К Мадонне вознеси горячие мольбы.
На каменном мосту, откуда не увидишь
Ни голубых небес, ни отчего двора,
Ты сам себя за всё теперь возненавидишь:
Вся жизнь твоя ушла в бесплотное вчера.
И твой печальный вздох с тоской отбросит небо
В растерянную гладь взволнованной волны.
Ты в этом мире был, а может вовсе не был...
Всё прошлое замрёт в стенах твоей тюрьмы.
___________________________
* «Мост вздохов» в Венеции
***
Утопают сирени в цвету.
Уходящее детство мне снится:
Дом соседский, старушка в саду,
О грядущем поющие птицы.
Под кудрявой и пышной лозой
Винограда, бегущего в небо,
В старой ванне с чёрной водой
Мне всё чудились сказка и небыль.
Там на дне шелестели дожди
И сверкали упавшие грозы,
От фабричного дыма свои
Лица мыли дрожащие звёзды.
Старой ванны стальные бока
Были скользки от грязи и тины.
Мне казалось, что это река,
Где живут озорные ундины...
Это было в соседском саду.
Нет ни ванны теперь, ни старушки,
Нет русалок в волшебном пруду,
Лишь поют о прошедшем лягушки...
ФОНАРЬ
Спину горбит фонарь долговязый.
Я склоняюсь над новой строкой.
Он глядит с потускневшей тоской,
Как роятся летучие фразы.
Фонарю не к лицу рыжина.
Светом рвётся душа за пределы
Бесконечно бренного тела.
Он глядит на меня из окна.
Он глядит. В полутёмной квартире
Тень его поднялась к потолку.
Напишу я ещё хоть строку.
Скоро полночь, а может, четыре...
Разбежится унылая хмарь.
Кто-то щёлкнет – и снова зажжётся
Кругло-жёлтая лампочка солнца,
И погаснет бессонный фонарь.