Написанная в 1977 году повесть Евгения Носова «Усвятские шлемоносцы» стала явлением в литературной жизни России. Её язык самые искушенные читатели смаковали построчно, содержание разбирали на читательских конференциях в учебных заведениях и в библиотеках, по ней были поставлены фильм и спектакль. Автор, истинный патриот, курянин, не бросивший свою родину ради столичных выгод, в годы Великой Отечественной войны сражавшийся на фронте с гитлеровцами, замечательный художник, знаток истории, природы, быта, являлся кумиром для многих литераторов того времени, особенно для курских прозаиков и поэтов, и для многих остаётся таковым и сегодня…
…Повесть - очень музыкальное и живописное творение. И дело здесь не только в образном, красивом языке непревзойдённого Мастера, но и в панорамном видении происходящего, в тесной связи нынешней жизни в Усвятах с жизнью стародавней, если не от сотворения мира, то уж от истоков Древней Руси – непременно. Во время чтения повести у искушённых читателей рождаются ассоциации с прелюдиями Рахманинова и симфонией Калинникова, с песнями Свиридова и с «Князем Игорем» Бородина, с прокофьевской «Вставайте, люди русские!»… И всплывают в памяти косцы с картин Венецианова, Мясоедова, Пластова, рериховский гонец и тревожные лица людей у Филонова, Дейнеки, Рыженко… У кого-то возникнут иные ассоциации, но совсем без них не обойтись – такова объемность повести Евгения Носова во времени и пространстве. Косцы под рассветным небом, разнотравье, небольшие овражки, речка Остомля, укромный родник, а вдали - словно благословляет сей мир и труд колоколенка храма в Верхних Ставцах.
Вот спешат на подмогу косцам крестьянки с ребятишками и даже старики: все они - плоть от плоти Усвят, единая община. И эта картина полна жизни: нетерпеливый переход по мостку через реку, восторг от ароматов свежескошенной травы, а у детишек – радость от того, что вскоре лопнут во рту ягоды клубники с земляникой, что окунутся они в ласковой воде Остомли. Всё здесь солнечно, наполнено жизнью и светом, пением птиц. Кажется, что луговые колокольчики, чуть тронутые пылкими кузнечиками, тихонько зазвенят. И воздух подрагивает, словно колышимый крылышками стрекоз, и запах травы плотен, так что косы режут его пластами.
Ещё одно панорамное полотно – общий пир на лугу. Разве можно сравнить его с нынешними банкетами на природе, с шашлыками и заморскими винами! Общинный пир после радостных трудов – совсем иное. Здесь нет каких-то изысканных яств, кулинарных изысков, а лишь то, что Бог послал людям за их повседневный труд. «На рядне, разостланном по выкошенной палестинке, горкой высилась складчина: снесли вместе, навалили безо всякого порядка яиц, бочковых огурцов, отварной солонины, охапки лука, чеснока, картошки, сала, и всё это вперемешку с пирогами всех фасонов и размеров – серыми, белыми, ржаными, кто на какие способился.
– Мир вам, люди добрые, – чинно поклонилась Натаха и выложила и свою снедь на общую скатерть».
Здесь, на этом пиру, все равны. Никто не уединится, чтобы съесть нечто особенное, чего нет у других. Всё идёт к тому, что вот-вот - и на этом пиру дойдёт до песен, в два-три голоса с подголосками. Но пока не складывается песня, словно бы мешает ей что-то неизъяснимое. Все ждут Давыдку, посланного в магазин за вином. В предчувствии близкой радости люди всматриваются в фигурку спешащего от деревни всадника, но вдруг то же безошибочное чувство, которое возникало у их предков при виде гонца с плохой вестью, вдруг проникает в их мысли и души. «По знойной ровноте выгона и впрямь уже мчался Давыдко. И все засмотрелись на его разудалый скач – локти крыльями, рубаха пузырём, а сам, не переставая, знай наяривает мерина пятками. По тому, как он поспешал, охаживал лошадь, всем стало ясно, что гонит он так неспроста…» Что-то инородное, мрачное, потустороннее на фоне светлого, радостного дня вызывает тревогу: случилось горе. И крик Давыдки, из которого слышно только отчаянное «а-а-а», для всех слышится как «беда-а-а». Каждый думает о своём, пропускает это истошное «а-а-а» сквозь себя, волнуется: что же случилось такое, чего испугался Давыдка, не в их ли доме произошла беда. Но дым от пожара не виден, родные все здесь, на лугу. И вот оно, страшное слово: «война»». И все охнули, услышав его, внимая ему. Это – явление такое же общее, как недавняя косьба, как незаконченное пиршество с неспетой песней, только пропитанное не радостью, а горем.
«Однако мужики и сами уже нутром почуяли, что посыльный не врал, им только не хотелось в это поверить, потому что от худой этой вести многое, может быть, придётся отрывать, бросать и рушить, о чем пока не хотелось и думать…»
Но откуда такое горестное восприятие у этих людей известия о начале войны, которое принёс из сельпо их гонец Давыдка? А это в крови, в подсознании. Передний край защиты своей родины от недругов сотни лет у крестьян курского и орловского Порубежья был здесь, и оборонялись они не только копьями, стрелами и пищалями, а вилами и косами, какими ныне ощетинилась толпа крестьян, спешащих с покоса в Усвяты. Эти чувства тревоги и горя происходят независимо от сознания, на генетическом уровне, возрождают подспудный страх от того, что происходило сотни лет назад и может произойти сейчас. И есть в этом чувстве тягость от неминуемых потерь близких людей – тех, кто сейчас рядом, а завтра о них останется только память. Поэтому нельзя им, усвятским крестьянам, как и всем русским людям, быть в такую пору отдельными от других – только общность и крепость духа, а с ними вера в своих воевод смогут спасти от беды.
Вот почему они вместе, вот зачем над округой звенит не малиновый звон благовеста, а - набат, суровый, тяжёлый. «Со стороны деревни донёсся отдалённый, приглушенный, а потому особенно тревожный своей невнятностью торопливый звон. Разгулявшийся ветер то относил, совсем истончая ослабленные расстояньем звуки, низводя их до томительной тишины, до сверчковой звени собственной крови в висках, то постепенно возвращал и усиливал снова, и тогда становилось слышно, как на селе кто-то без роздыху бил, бил, бил, бил по стонливому железу». И так же, как сотни лет назад гонец от пограничной сторожи под сенью сигнальных костров, спешит в район после короткого схода усвятцев Прошка-председатель: сегодня он в ответе за этих людей, он – воевода.
…Перед глобальными катастрофами, грозящими миллионами жертв и непредсказуемым исходом, многих людей удерживает от полного отчаяния вера, что катастрофы всё же не будет, а если она и случится, то в незначительной степени, не во всемирном, а в каком-то локальном масштабе, именно их не заденет, пройдёт стороной, больше напугает, чем навредит. Так, сегодня мы почти с равнодушием воспринимаем сообщения о приближении к Земле комет, об эпидемиях смертельных болезней где-либо в Африке или в Азии, о наводнениях и тайфунах – это далеко, нас не коснётся. То же было и в начале Великой Отечественной войны. Мало кто из жителей Усвят мог представить, что через несколько недель на их землю могут придти оккупанты, что почти все мужчины, способные держать в руках оружие, уйдут на фронт и многие не вернутся. Разум не хотел этого воспринимать, противился. К тому же люди слушали победоносное радио, читали центральную прессу, смотрели оптимистические фильмы. Им хотелось верить в то, что ничего страшного не произойдёт, – и они в это верили! Однако в Усвятах, где не было радио, газеты приходили с большим запозданием, крестьяне могли полагаться только на слова авторитетных людей. Например, таких, как заезжий лектор с простовато-округлым лицом и фамилией заполошной птицы Иван Иванович Чибисов, врущий о положении дел: мол, через несколько дней наша армия войдёт на землю Германии и с Гитлером будет покончено, и для пущей важности своих слов развернувший карту с масштабами в пользу СССР. Крестьяне видят на карте небольшие по сравнению с Советским Союзом чужие государства, многие впервые слышат их названия: Нидерланды, Норвегия, Люксембург – и довольны их никчемностью, верят лектору. Или вот «дедушко Селиван», Георгиевский кавалер, бивший в Первую мировую этих самых германцев в рогатых касках, который уверяет усвятцев, будто немец только с виду страшен, а как крикнут наши «ура», пойдут в штыковую атаку, так он и запаникует, побежит. Как хочется в это верить простым деревенским людям, привыкшим жить прочно, без потрясений и не желающим иной жизни! И то, что из Усвят в первые дни призваны на войну только мужчины, недавно отслужившие в РККА, тоже успокаивает: значит, этого достаточно, чтобы разбить поскорее врага, Сталин, Ворошилов и Будённый уверены в близкой победе, катастрофы не будет. И даже радостно становится крестьянам по ходу лекции Чибисова, и только одна женщина, Мария Федосеевна, вдруг завоет, словно предчувствуя огромную беду, и никакие попрёки и уговоры её не остановят. Да, она воет о возможной скорой гибели своего сына под каким-то Перемышлем, и пока этот вопль одинокой крестьянки только раздражает, в атмосфере всеобщей веры в лучшее он вызывает раздражение Прошки-председателя, лектора Чибисова и большинства усвятцев. Есть в этом вое предвестие общей беды. В повести Е.Носова и колокольный набат, глас Божий, приобретает звучание не металлическое, а живое, животное: «Из села заливисто и тревожно, каким-то далёким лисьим тявканьем опять доносилось: «Ай-ай, ай-ай, ай-ай…»
Но усвятцы пока не воспринимают этого глубоко, они даже собирают ещё один пир. Правда, не такой светлый, радостный, какой был недавно на сенокосе, а «пир во время чумы», когда люди хотят освободиться хотя бы на время от чёрных мыслей, от тревог «у битвы страшной на краю», и финалом этого пира будет горькое похмелье. «Но утешение было недолгим и хмельным, как и сама водка, по которую ещё раз да другой гонял в тот тихий, полынком обвевающий вечер лёгкий на такое поручение Давыдка, благо, что и сами жаждали этой неправды: может, и верно, всё обойдётся малой кровью да на ихней же, немецкой, земле…».
И нет тяжелее чувства, когда последний зеленеющий листок надежды увядает на глазах и скоро может вовсе отлететь, оставив лишь страшную реальность, голую правду. «Но уже через несколько дней на деревню, как тяжёлые, наволочные тучи, наползли слухи, будто немец прёт великим числом, позахватил множество городов, полонил и разогнал по лесам и болотам целые наши армии, которые-де побросали на дорогах пушки и обозы со всеми припасами, а которые пробуют обороняться, тех немец палит огнём и давит бессчётными танками».
И вот он окреп - момент горькой, беспощадной истины: «Выходило, что мрачные слухи в общем-то были верны, и мужики, словно после тяжёлого похмелья, хмуро молчали и не глядели друг на друга: какая уж там малая кровь! Кровь великая, и лилась она по своей же земле».
Да, пришла беда – открывай ворота. Осталось лишь одно: гнать эту беду изо всех сил, пусть даже ценой своей жизни, но гнать и гнать, чтобы сохранить родных и Родину, не дать схоронить их. И пусть в Усвятах, где не было радио, ещё не услышали призывную, как набат, песню «Вставай, страна огромная!», но она уже пелась в душе каждого крестьянина, пусть с другими словами и музыкой, но с тем же «яростным» смыслом. Без комиссарских речей и газетных призывов народ понял: только встав вместе, одной общиной, как недавно на сенокосном лугу возле Остомли, так и на поле брани, можно одолеть беду, изгнать её из родного дома. А пока этого не случится – ничто не в радость. О веселье и говорить нечего, но нет воодушевления и от праведных трудов, какое получает каждый крестьянин от того, что травы уродили сочные, густые, так что лезвие косы в натуге может лопнуть; что наливается млеком пшеничный колос и обещает немалый урожай; что жиреют на приречных травах телята и гуси. Больше в луга, на сенокос, «почти никто не вышел, и сено так и осталось там недокошенным, недокопненным». «О чем бы он (Касьян – Г.А.) мельком не подумал: о брошенном ли сене, о ночном дежурстве на конюшне, о том, что собирался почистить и просушить погреб, – всё это тут же казалось ненужным, утрачивало всякий смысл и значение». Да, сейчас пока ещё встаёт солнце, поют птицы, предвещая хорошую погоду, но подспудно у каждого крестьянина в сознании живет война, разбивая недавние надежды на скорый мир, и он предвидит потери близких людей в дыму сражений, от голода и холода, он представляет ужас возможного нашествия врагов сюда, в родные Усвяты, где вся его жизнь. «А позади, над недавним становищем, уже слеталось, драчливо каркало вороньё, растаскивая впопыхах забытую артелью складчину: яйца, сало, пироги…».
Прощание человека с конём – традиционная тема не только в отечественной, но и в мировой литературе. Этому есть десятки примеров. Здесь можно вспомнить и рыцарей, и цыган, и Буцефала с Россинантом, и вещего Олега, а из советской литературы, например, Братуна из одноименной повести Петра Сальникова. Почему именно с конём, а не с каким-то другим животным? Только ли из-за того, что конь благороднее по сравнению, скажем, с быком и бараном? Хотя, возможно, Робинзон Крузо так же душевно прощался с козами, покидая свой остров, а Ходжа Насреддин – с верным ишаком. Но это лишь эпизоды, а не традиция. Конь – сильное животное, способное понимать человека, спасти его в сложных ситуациях, великий труженик, помощник. Ему можно высказать всё самое сокровенное, как молчаливому собеседнику. По степени соучастия в человеческой судьбе с ним может сравниться разве только собака. Вот почему прощание с конём – это прощание с ещё недавно мирной и спокойной жизнью, безмятежной не в плане хозяйственных забот – они были всегда у крестьян от зари до зари, - а по задушевности. В повести «Усвятские шлемоносцы» это вовсе не ритуал, как, скажем, у князя Олега - расставание с верным боевым другом. Это – неотъемлемая часть жизни колхозного конюха Касьяна, такая же, как возня с ребятишками, забота о беременной жене, сожаление о неубранном сене и другое, без чего ему жить нельзя. Лошади для Касьяна – близкие существа, почти такие же, как люди: он лелеял их с появления в яслях, был с ними ежедневно, знает их характер. Вот почему старый Кречет им оберегается, как человек. «Уже в который раз Прошка-председатель, наткнувшись на Кречета, гудел, что, мол, попусту держат ненужную худобу, травят на неё корма. Но у Касьяна рука не поднималась выдворить старика за конюшню, и он упрямо, не зная и сам для чего, поддерживал в нём остывающую жизнь и даже исподтишка подкармливал чем помягче: то овсеца вымочит в ведре, то зачерпнёт сечки в коровнике». Так же близка ему и «бродливая Пчёлка», которая «подбиралась и к самому Касьяну, тыкалась мордой в кожух, брезгливо сфыркивая от запаха овчины, тянулась мягкими губами к его старенькой кепке, пропахшей конюшней, овсом и сеном. Касьян не отпугивал кобылу, недвижно лежал, полнясь сладким удовольствием от этого осторожного прикосновения лошади, накрывшей его своей тенью и веющей терпким и таким близким и успокаивающим духом здоровой конской плоти».
Касьян понимает, что этого скоро не будет, придёт другая жизнь, мир для него в корне изменится. Да, он когда-то покидал Усвяты, служил действительную солдатскую службу в Красной Армии, но и там был, по сути, в глуши, фуражиром в конюшне, мало чего видел из других городов и селений, а главное – знал, что вернётся в Усвяты к родителям, к лошадям, к односельчанам, к Остомле и роднику… Сейчас же иное: Касьян понимает, что может больше ничего этого не увидеть. Он, как и воющая на сходке Мария, внутренне ощущает, что не вернётся с войны, а потому всё, что видит в последние дни и часы перед уходом на фронт, воспринимает обострённо, подетально. Каждый миг мирной жизни, растворяясь в природе, он ловит с жадностью, понимая, что уже завтра, а может, даже сегодня его может не быть. Вот он, находясь в последний раз с лошадьми в ночном, видит засыпающую деревню – возможно, никогда так пристально на неё не смотрел: «Деревня кое-где ещё светилась, и, когда Касьян оборачивался в ту сторону, лишь они, эти тусклые керосиновые огоньки, затаённо припавшие к земле у самого горизонта, напоминали об иной, неизбывной реальности, куда он должен был возвращаться на рассвете. Ему казалось, что всё там охвачено каким-то тяжким повальным недугом. Это поветрие, принесенное в деревню, уже проникло и расползалось по людским душам, будь то мужик или баба, старик или малое дитя. У всех без разбора оно отложило своё семя, и с ним теперь каждый просыпался, принимался что-то делать, ел или пил, шёл куда-то или ехал и, отбыв сумятный день, опять забывался во сне, не избавлявшем от смуты и ожидания неизвестного.
Война…».
Не только на людях – на всей деревне Усвяты с её заулками и давно не поливавшимися грядками, на всякой избе и на каждом предмете в дому отпечатано это нестираемое клеймо военной хворобы. «От всего веяло порухой прежнего сада, грядущими скорбями, всё было окроплено горечью, как подорожной пылью, и обрело её привкус».
Но вот и природа насторожилась, умолкла, когда полетели бомбовозы с «обвальным грохотом» – война проникла и в неё так, что «скованно и непривычно молчали луговые птицы». Как в стародавние времена нашествий на русскую землю многочисленных орд и чумбулов, сеющих смерть, в природе наступает какое-то оцепенение. «В суховейные годы на Полевые Усвяты надолго залетал татар-ветер. Он выметал всё на своём пути, «скрипел пересохшими плетнями и задирал застрехи пороховых соломенных кровель», нёс с собой пожары от шалой искры, от которых сгорал весь край. Примерно то же грозило округе и сейчас.
После перелёта бомбардировщиков на запад из глуби страны при замешательстве затихшей природы и людей Касьян окончательно понял: ему, как и всем, кто имеет какую-то силу, непременно придётся воевать с немцем. И повестку он принял от ездового, как неотвратимый жребий судьбы, павший на него. Но таких, как он, получивших повестки, десятки мужиков, и это побуждает Касьяна свидеться с ними, с кем завтра идти на войну. Как сказал дедушко Селиван: «Теперь вы все побратимы, одного края одёжка: шинель да ремень». Все новобранцы, имевшие опыт службы и не знавшие его, собрались у старика, словно у ведуна перед кровавой «свадьбой»: только не один здесь жених, а все повенчаны с войной. И пусть на этом «мальчишнике» посуда «разного калибру» и снедь простая – главное, что они вместе, одной общиной, и недаром их матери и жёны надеются, что сыновья и мужья будут служить вместе. Как сказала Касьяну старая Михотиха: «Да хоть вместе пойдёте, своей кучкой. Вместе оно всё не так: куском поделитесь, словом ли… А ежели, не приведи Богородица, поранють, дак и повяжете друг дружку».
Благословенна эта встреча крестьян-воинов, таких же хлебопашцев, защитников родины, какими были кмети из «Слова о полку Игореве», из древних сказаний и летописей. И недаром на эту встречу героя повести ведёт провидение: «Скосился Касьян на мутные оконца без занавесок и даже вздрогнул нежданно: в тёмной некрашеной раме за серой мутью стекла, как из старой иконы, глядел на него жёлтенький лик в белёсом окладе. И делала ему знаки, призывно кивала щепотью, дескать, зайди, зайди, мил человек». Этот пир, «мальчишник», сбор, сход – по всякому можно назвать – отнюдь не пафосный, как мы привыкли видеть сегодня: с наставлениями, призывами, обещаниями ждать и помнить, свято чтить и прочим словесным набором. Поначалу разговор заходит о табаке, о выпивке, разговор неспешный, скупой, мужицкий, и главное, что собрало их в доме дедушки Селивана: завтрашний исход на войну – воспринимается исподволь сурово, тяжело, как будто все собравшиеся получили наряд на работу, с которой могут не вернуться. И наряд им дал не Прошка-председатель, а вручила отчизна. Для них родина – не абстрактное понятие. Это Усвяты, жены, дети, родители, лошади, Остомля, луга и поля, птицы, звуки и запахи – всё, чем они живут, и если это кто-то у них заберёт, отнимет, уничтожит – значит, и жить им тогда нечем и незачем. И все это понимают. Недаром дедушко Селиван, словно Сергий Радонежский перед битвой на поле Куликовом, сказал: «Взошла туча над полем… Тут у нас всё по-прежнему. Он как ясно, тишина, благодать. Но идёт и сюда туча. С громом и полымем. Хоть и говорится – велика Русь и везде солнышко, а теперь, вишь, и не везде. Ступайте с Богом, держитеся… Это и будет вам моё слово».
И – никакого пафоса в ответ, никакой балладной бравады типа: «Зато будет знатный кегельбан…».
После слов Селивана разговор продолжается будто бы и не о войне: о неубранном сене, о хлебе, которые Прохор Ваныч (здесь уже не Прошка-председатель! – Г.А.) должен с другими убрать и поделить, о том, что не сделано, а надо бы срочно сделать: достроить, докосить или, как Касьяну, дождаться, когда жена родит третьего сына. И всё же это одновременно и разговоры о войне: не будь её, проклятой, не было бы ни «мальчишника», ни беседы. И вновь Селиван говорит о главном, подводя итог под вздохами о незавершённых делах: «Да што поделаешь? Огонь с соломой всё равно не улежится. Так и война с нашими делами. А уж ежели занялось, годи не годи, а бросай всё да иди. Тут уж тушить надобно, пока и сама изба не сгорела».
Не героические внешне мужики из повести Евгения Носова. Они не только не говорят «о доблестях, о подвигах, о славе», напротив, подвыпив, начинают с ревностью судачить о добровольно подавших заявления на призыв земляках, потому как те идут добровольно, а они – по повестке, и эта разность доводит их до низменных слов о чьей-то показухе, о желании добровольцев якобы показать себя героями – как, например, их бригадир Иван Дронов. И всё же трезвость ума перевешивает в этих подогретых вином разговорах: у всех одна доля. И вновь вразумляет всех дедушко Селиван:
«На войну што в холодную воду – уж лучше сразу… Штоб душа не казнилась».
Когда подвыпивший Кузьма сомневается, имеет ли право старый Селиван наставлять их, дедушко показывает тщательно сберегаемую от чужого глаза награду – Георгиевский крест, полученный им в Первую мировую войну за бои в Галиции. И это ставит образ Селивана в один ряд с теми, кто сражался в Бородинской, Полтавской, Куликовской битвах, кто воевал в дружинах князя Игоря и Всеволода с половцами, кто покорял «непокорных хазар» с вещим Олегом – это глубинный архетип русского воина, единый от древних сражений до нашего времени. Селиван говорит: «Я же за вас, сопатые, за всё вот это нынешнее старался. – Старик указал пальцем в окошко. – Как же было землю неприятелю уступить? Ворога токмо впусти, токмо попяться, он ни за что на твоё не поглядит, перед самым алтарём штаны спустит… Вон опять на Россию идут, что, ироды, делают, ни старых, ни малых не разбирают… Приспел и ваш черёд «ура кричать».
Это наставление старого воина заключено писателем Евгением Ивановичем Носовым, тоже храбрым воином, артиллеристом, истребителем фашистских танков, в такое сравнение: «Для старика были они сейчас как серые горшки перед обжигом: никому из них не дано ещё было знать, кто выйдет из этого огня прокалённым до звона, а кто при первом же полыме треснет до самого донца».
Общинный мир, изображённый в повести Е.Носова «Усвятские шлемоносцы», – это ещё и мир православный. Здесь нет общей службы с молитвами и целованием креста перед отбытием крестьян на войну – не то время: «На устах у всех печать – научил Кощей молчать», – как сказал курский поэт Анатолий Афанасьев. Предвоенные годы – время не священников, а комиссаров. И только купол церкви в Верхних Ставцах да набат напоминают о былом христианском подъёме. И пусть многие усвятцы, родившиеся перед революцией и в советское время, не воспринимают Бога, как знали Его и общались с ним их отцы и деды, всё же присутствие Его есть во всём: и в этой общинности, и в вере в святую победу над врагом. Пусть без каких-либо знамений происходит исход крестьян на войну, и вряд ли Касьян и другие усвятцы помнят наизусть спасающие молитвы, как «Живый в помощи Вышняго…». И всё же каждый чувствует Его наставление, идущее часто не напрямую, а опять же исподволь, через какие-то фрагменты и детали. Так, например, когда Касьян прощается с домом и обращает взгляд на святой угол и потускневшую золотую ризу старой иконы, видавшей поклоны ещё его прабабки, он видит «желтоватый лик с темнозапавшими глазами, которые, однако, более всего сохранились и ещё до сих пор тайным неразгаданным укором озирали дом и всё в нём сущее», и словно бы впервые Касьян увидел Николу-угодника, как старичка, пришедшего издалёка, из суровой военной жизни, от смерти и жестокости. «Встретившись с Николой глазами, Касьян ещё раз остро и неприютно ощутил тревожную виноватость и через то как бы вычитал эти его осудные слова, которые он так натужно силился вымолвить Касьяну: «А ворог-то идёт, идёт…» И эти слова – тоже призыв к борьбе со злом.
Но не только христианский православный мир важен в повести Евгения Носова. Здесь есть место и язычеству, и силам природы, и даже чёрной магии – всё совокупно говорит о беде, призывает бороться с нею.
Как и в «Слове о полку Игореве», предвестником тревожных, горестных событий в «Усвятских шлемоносцах» становится мир природы. И если у древнерусского автора знаком беды стали четыре солнца, то в повести Евгения Носова таким предвестником является луна. «В заречье проступила иссиня-красная, в каких-то червоточинах и прожилках ущербная луна, клочковато оборванная, окромсанная с одного края. Касьян, забывшись, исподлобья глядел, как она натужно выпутывалась из сизой наволочи, скопившейся за долгий знойный день на краю неба, подобно тому как сбивается под ветром ряска в дальний угол зацвелой калюжины. Пробив эту хмарь, луна багрово зависла в лугах, и она почему-то казалась Касьяну куском парного лёгкого, с которого, сочась, по каплям натекла под ним красноватая лужа речной излучины».
Традиционно для русской литературы и упоминание в повести калины. Это не самое распространённое в природе степной и черноземной полосы России деревце или кустарник является то символом мирной жизни, любви, то горечи и крови людской. Недаром в ней при всей красоте и поэтичности есть что-то одновременно трагическое. Вспомнить хотя бы «Калину красную» Ввсилия Шукшина и одноименную песню Яна Френкеля, а ещё раньше – русские народные песни. Вот и у Евгения Носова пир после покоса происходит «под разметавшимся кустом калины в тучных набрызгах завязи», ещё девственной, светлой, не вызревшей в кроваво-красные горькие ягоды. «Бабы отдельной стайкой примостились на одну сторону калины, мужики – по другую», словно разлучённые этим кустом. И чуть позже, когда уже все усвятцы, да и сама природа, кажется, скованы наступлением войны, в воздухе ощущается «томный аромат калины». Это связано с человеческими душами, которым придётся томиться в ожидании горя-злосчастия. В повести Евгения Носова почти на каждой странице встречаются названия деревьев, кустарников, растений как в близи реки Осмоньки, так и возле деревенских хат: ракиты, тополя, берёзы, вётлы, крыжовник, полевая гвоздика… Однако они служат в основном как привязка к пейзажу, и лишь упоминание калины, полыни и татарника имеют символический подтекст. Полынь – горькая, как горе, и потому воздух отравлен душным ароматом полыни: это запах дыма, войны. Рассказ о том, как все усвятцы от мала до велика уничтожали сорный, воинственно-колючий татарник, тоже может представляться в контексте всего повествования как общинное искоренение чего-то, что наносит жизни человека вред. И, конечно, калина: белая, как невеста, красная, как кровь, горькая, как горе. Поэт Константин Бельхин, погибший в августе 1943 года в Курской битве, в последнем стихотворении написал:
Оттого ли, что осыпалась калина,
Изошла истомою медовой,
Иль от громкой этой муки соловьиной
Переполнился печалью взор твой вдовий?..
Осыпалась белая калина,
Умирала под колёсами орудий,
Словно свадьбу злую пировали
Ненавистью вздыбленные люди…
Константин Бельхин и Евгений Носов не были знакомы, и стихотворения погибшего поэта автор «Усвятских шлемоносцев» не читал (оно впервые напечатано через 12 лет после смерти Е. И. Носова – Г.А.), однако есть несомненная близость в символическом олицетворении калины у этих авторов.
Неравнодушно ведёт себя и мир фауны. Не раз Евгений Носов вводит в повествование картины переживания животными, зверями и птицами сгустившейся атмосферы войны и беды. «Собаки… подняли заливистый тявк и брёх, тоскливо отдававшийся в безголосой и беспредельной ночи. И в этот брёх гулко, словно со дна глубокого погреба, временами вплетался низкий, с оборванно сиплым концом вой какой-то большой и старой собаки».
В «Слове о полку Игореве», когда Игорь к Дону войско ведёт, «уже беду его подстерегают птицы по дубравам, волки грозу накликают по оврагам, орлы клёкотом зверей на кости зовут, лисицы брешут на червлёные щиты». Иные критики и комментаторы «Слова» представляют эти строки как пример сопереживания природы русским воинам. Вряд ли это так. Животный мир предчувствует беду, но волкам, лисицам, орлам без разницы, погибнут ли половцы или русские. То же и в повести Евгения Носова. Нарушена гармония окружающего мира – вот главная и единственная причина общей тревоги. Война – это аномальное явление не только для человеческой цивилизации, но и для всей природы, которая, согласно философии Владимира Соловьёва, живёт одухотворённой жизнью и способна, как и человек, переживать и радоваться. Причём, относится это не только к животному, но и к растительному миру. Вот почему появление бомбовозов волнует огромный мир – исходя из этимологии слова «огромный», т.е. «пространство, охваченное громом».
«Касьян торопливо стал вглядываться, рыскать среди звёзд, размытых лунным сиянием. В самой светлой круговине неба он вдруг на несколько мгновений, словно потустороннее видение, схватил глазами огромное крылатое тело бомбовоза. Самолет летел не очень высоко, были различимы даже все его четыре мотора, наматывавшие на винты взвихренную лунную паутину, летел без огней, будто незрячий, и казалось, ему было тяжко, невмочь нести эту свою чёрную слепую огромность… Стихли, перестали взмахивать своими прутиками перепела. Затаился, оборвал сырой скрип коростель, должно быть, вытянулся столбиком, подняв к небу остренькую свою головку, сделав себя похожим на былку конского щавелька. Кони тоже оставили траву, замерли недвижными изваяниями…».
Из всего мира живой природы в «Усвятских шлемоносцах» лишь вороны, коршун и степной орёл-курганник словно бы радуются напоённой войной атмосфере. Вороны с жадностью ищут поживы в остатках пиршества косарей на лугу; коршун-стервятник нависает над землёй, готовый накинуться на поживу, а курганный орёл – это птица-символ вечности, словно явившаяся из глубины веков. Как в «Слове о полку Игореве» «орлы клёкотом зверей на кости зовут», так и здесь орёл-курганник будто дожидается человеческих останков.
Не только Бог и мир природы предвещают горе-злосчастие, сочувствуют людям и всему сущему в связи с предстоящими жертвами войны. Есть в повести и другое предвестье, магическое. Касьян видит сон с деньгами и картами, где «Косе-королю» выпадает шестёрка крестовая – дорога, туз – казённая бумага и, наконец, пиковая дама, у которой «…и не лицо даже, а череп кладбищенский: глаза пустые, зубы ощерены и жёлтый лютик дурман к дырявому носу приставлен». Или такая примета: «Всего день не побывал дома Касьян, но, войдя, не узнал своего двора и, как чужой, замер у порога, даже не притворив за собой дверь, а так и удерживая в руке скобу: двор остановил его неожиданной белизной, будто был завален по самые застрехи снежными сугробами. Но, оборвав эту внезапность, сообразил, что путь ему перегородили заборы выстиранного белья…Облитое мертвенным светом луны, глядевшей через ворота, нынешнее бельё в безлюдном ночном дворе полоснуло его догадкой…».
Белое бельё – предвестье болезней, страданий на простынях и наволочках, это белые халаты в санбатах и госпиталях, это белый саван – символ смерти.
Проникновением в какую-то тайну выглядит обращение крестьян к старинной книге, которую показывает им дедушко Селиван. С удивлением они узнают, что простые имена, к которым они привыкли и не придавали им особого значения, говорят об их предназначении воинов, защитников родины. По сути все они: Касьян, Прохор, Алексей, Афоня – шлемоносцы, откуда и название повести. И хотя это открытие вызывает у них некое недоверие и даже усмешку, где-то в подсознании они согласны с этим.
Таким образом, вся обстановка, все явления в повести «Усвятские шлемоносцы» несут в себе символы настоящих и будущих переживаний и невзгод в связи с войной.
С памятником древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» повесть Евгения Носова тесно связана начиная от эпиграфа: «И по Русской земле тогда редко пахари перекликалися, но часто граяли враны» – до последних слов: «А тем временем над Верхами в недосягаемом одиночестве всё кружил и кружил, забытый всеми, курганный орёл, похожий на распростёртую чёрную рубаху». Эти два произведения близки общей экспозицией, где говорится о дорогах, по каким проникали враги на святую Русь и получали отпор. Об этом символизирует курган. Вот лейтенант, в котором усвятские мужики сразу признали своего командира, беседует с бывалым воином Селиваном.
« - …А что это за курган?
- А он завсегда тут был. Спокон веку. Может, кто насыпал, а может, и сам по себе. На нём и стояла дозорная вежа. Вишь, макушка срезана? Для того, видать, и сровняли, чтоб вежу поставить.
- Ясно. Ну, а те откуда же шли? С какой стороны?
- Татары-то? Дак тамотка и шли, по заречью. Гляди, во-он на той стороне по хлебам пыль курится. Это и есть ихняя дорога. Муравский шлях. Туда, туда, за Остомлю, а там уж и Куликово поле – вот оно. Тамотка и шли поганые. Дак и оттуда, с Куликов, тем же путём и бежали, кто уцелел. На Дон да по-за Дон, в свои степи».
Но не только привязка к месту, к единой истории сражений с врагами связывают «Слово» и повесть Евгения Носова. Здесь можно выстроить множество параллелей. О предвестье беды в природе сказано выше. Плач Ярославны на стене Путивля сродни плачу женщин-крестьянок, провожающих мужей на войну. Здесь нет жалоб на судьбу, а лишь призвание Божьей защиты для своих близких. Удивительны эти женщины! Натаха собирает мужа на защиту родины, как на святое дело, которое нельзя передоверить никому. Если Касьян не защитит её, сыновей, старую мать, то кто же? Поэтому, чтоб «на миру была и смерть красна», заставляет его надеть новые сапоги, даёт чистое бельё. «Со смятой душой на такое не ходят», - говорит Натаха, а чуть позже: «Так и держи себя, не послабляйся. И нам будет через то легче». Потому и осуждают усвятцы Кузьму, напившегося до того, что не смог идти в строю: «Ты... сукин сын, сраму не знаешь, в святое дело на четверях ползёшь».
Как Ярославна обращается к Днепру Словутичу, так и Матюха говорит родной реке:
« - Ну, матушка Остомля, - проговорил он виноватой скороговоркой, - прости-прощай. Какие будем пить воды-реки, в какой стороне – пока незнамо. Пошли мы…»
Можно привести ещё немало примеров, общих для «Слова» и «Усвятских шлемоносцев».
Вот призванные на войну усвятцы всё дальше уходят от дома. Кажется, всё, мысли их уже в будущем, на войне, и вдруг лейтенант видит, как происходит что-то непонятное: колонна замедлила движение, почти остановилась. Он понял, что произошло, только когда посмотрел в ту сторону, куда взирали крестьяне. Это был последний взор на родные места. «С увала, с самой его маковки, там, позади, за ещё таким же увалом, бегуче испятнанным неспокойными хлебами, виднелась узкая, уже засиненная далью полоска усвятского посада, даже не сами избы, а только призрачность дерев, а справа, в отдалении, на фоне вымлевшего неба воздетым перстом белела, дрожала за марью затерянная в полях колоколенка. А ещё была видна остомельская урема и дальний заречный лес, синевший, как сон, за которым ещё что-то брезжилось, какая-то твердь»
Как тут не вспомнишь: «О Руская земле! Уже за шеломянемъ еси!»
Семья Касьяна – обыкновенная, крестьянская, живёт по простым законам и традициям. Женщины рожают детей, сохраняют семейный очаг, готовят пищу, стирают, убирают. Основная работа в доме на них. Даже готовая вот-вот родить Натаха стремится быть как можно полезней мужу, детям, свекрови. Вот она спешит на сенокос с ребятишками, вот настирывает целые «заборы» белья, вот готовит прощальный обед. Касьян – это хозяин, работник именно по мужским делам: косить, пахать, ухаживать за лошадьми, строить и, наконец, воевать, когда потребуется. И Касьян, и Натаха любят сыновей, Сергунка и Митюньку, но и не дают им ни в чём поблажки, рано приучают к труду, внушают им быть послушными. Нет сомнения, что дети, как их отец, дед и прадед, тоже будут пахать землю, косить траву, сражаться с врагами. Слово «шлемоносец», которое Касьян воспринял поначалу как нечто несуразное, для них в словах матери звучит гордо и красиво, они тоже хотят быть шлемоносцами, сражаться с трёхголовым змеем.
« - …А змей тот немецкий об трёх головах, - доносился высокий распевный голос Натахи сквозь порывы деревянного рокота рубеля. – Из ноздрей огонь брызгает, из зелёных очей молоньи летят. Да только папка наш в железном шеломе, и рубаха на нём железная. Нипочём ему ни огонь, ни полымя. А тут вот они подоспели, и дядя Алексей Махотин, и дядя Николай Зяблов, и ещё много наших. Кто с рогатиной, кто с вилами, а дядя Афоня дак и с молотом…
- А папка нас с рузьём! – ликовал Митюнька. – Как пальнёт по змейским баскам, да, мам?»
Уходя на войну, Касьян доверяет вести хозяйство, быть за него главным мужчиной в доме малолетнему Сергунку. «Эвон ручища-то! – продолжал бодро играть Касьян. – Ну, прямо мужицкая! Топором токмо махать або косой. Ну дак и уступлю тебе всё своё. Избу вот… Струмент всякий… Поле – сам знаешь где. Хозяйствуй знай! А?»
Он доверил сыну святое дело за столом: отрезать хлеб и раздать его каждому, но по заведённому порядку – такова традиция. И Сергунок принимает вместе с краюхой эту традицию. Митюнька ещё не понимает ранним разумом всего, что происходит во время проводов отца, но предчувствует скорую утрату и плачет, прижавшись к бабушке.
И даже третий, ещё не родившийся сын пойдёт по стопам отца и братьев. Недаром Лёха говорит об этом Натахе: «Ну, Наталья, ну, молодец!! Эка рясна!.. А тебе благополучного третьего, богатыря-селяниновича…». И как неразрывную память о самых близких людях, Касьян берёт с собой прядки их волос, а мать отыскивает и отдаёт ему пуповину, которой он соединён с ней, с семьёй, с этой землёй.
Нельзя без волнения читать о том, как жены, матери и дети прощаются с мужьями, сыновьями, отцами, в одночасье ставшими воинами. Но все понимают: так надо – идти, чтобы защитить Россию, Усвяты, Остомлю, их, старых и малых, – это необходимое святое дело. Поэтому как рефрен не раз повторяется напоминание: «А он идёт, идё-ё-ёт… И вчера шёл, и позавчера…». Их произносят Лобов, Афоня-кузнец, Касьян, глаза Николая-угодника с иконы. А значит – надо остановить «его» во что бы то ни стало.
В повести «Усвятские шлемоносцы» нет ни одной картины, ни одной детали маловажной. Здесь всё есть жизнь, всё весомо. Вот описание поля, которое провожает своих хлебопашцев: «Нынче, как ни в какой день, расшумевшееся на ветру, ходившее косыми перевалами, то заплёскивая дорогу, то отшатываясь от неё обрывистым краем, поле словно бы перечило этому уходу, металось и гневалось, бессильное остановить, удержать от безвременья». Это тоже явление сродни тому, как ведёт себя в атмосфере войны животный и растительный мир. И ветряк на древнем могильном кургане издалека напоминает крест, благословляющий идущих ратников. Глубоко поэтичен образ реки: Евгений Носов, выросший на Тускари и Сейме, рыбачивший на Свапе и Усоже, видел их перед собой, изображая усвятскую Остомлю. Немало в повести говорится о хлебе. Без него немыслима жизнь крестьян, поэтому они, минуя неубранные поля, переживают, проклинают врага ещё и за то, что не дал собрать урожай – мол, раньше начинали войны, когда хлеб убран. Касьян вспоминает, как пекла хлеба его мать, как благоговейно относился к хлебу отец. И это отношение к хлебу, разумеется, не только в семье Касьяна. Оно такое же и в семьях Афони-кузнеца, Николы Зяблова, Лёхи Махотина и других усвятцев, и в Верхних Ставцах, в Размётном, в Ключах – везде, где живут русские крестьяне.
По своему поэтическому языку, образности, интонации, эпичности, по тесной связи с фольклором и древнерусской литературой, которые, словно Касьянова пуповина, соединены с повествованием, по высокому душевному и духовному подъёму произведение Евгения Носова «Усвятские шлемоносцы» не имеет равных в советской литературе ХХ века.