НЕПРОШЕННЫЙ СНЕГ
Отражение тянется к солнечным бликам,
К запорошенной снегом картине двора.
Даже снег возвратился и заново выпал,
Будто я по зиме тосковала вчера.
Будто свечи палила из желтой вощины,
Чтобы снег возвратился живым с СВО,
Или кот грустных глаз не сводил благочинно
С хлопьев снега, штурмующих наше окно.
Снег вернулся. Ворвался метелями в город.
Будто с минных полей отпустили на час,
На рассвет, на апрельское утро, в котором,
Будто слёзы на стёклах, снежинки скользят.
Отражение смотрится призраком в душу,
И молчит громче взрыва кассетных ракет.
Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?
Почему сообщений две вечности нет?
Не сойти бы с ума, не писать бы стихами
Про непрошеный снег и незваную боль…
Возвращайся живым. Я тебя умоляю,
Будто снегом, тобой любоваться позволь.
РЫЖИЙ КОТ С ОСКОЛКОМ В ЛАПЕ
Слился крест прицела с крестиком Алёшки,
А потом со сломанным березовым распятьем…
Между домом и забором непригожим
Зелень пробивается нежданно и некстати.
Часов Яр весну вобрал в пустынность улиц.
Часовые клёны как дитя качают солнце.
Даже птицы по наитию вернулись, –
Вы же всё никак стрелять друг в друга не уймётесь.
Ветер входит и выходит из этажек,
Будто ищет занавески, чтобы поиграться…
Слился крест прицела с чернотой мандражной, –
В окнах умирает эхо голоса из рации.
Продолжается борьба за каждый метр.
Рыжий кот с осколком в лапе специально выжил,
Чтобы рано или поздно снова встретить
Городских мальчишек вместо снайпера на крыше.
И пока Алёшкин дрон над Часов Яром,
Будто птица над пространством, яростью сожжённым,
Утопает в небе от войны усталом,
Рыжий кот сидит у взятой под прицел иконы.
И читает «Отче наш», и просит чуда,
Как сказал Алёшка, мама дождалась чтоб целым…
Рыжий кот как добрый ангел с ним повсюду, –
В сторону отводит окаянный крест прицела.
ЯБЛОНЬКА
– Ба, скажи, о чём ты грустишь порой
даже летним днём?
Белых облаков табор удалой
нем, как ты. О чём
говорить нет сил, и молчишь навзрыд
с яблоней в саду?
Отчего рука тонкая дрожит?
Плачешь почему?
Между вами связь? Яблоня, июль,
солнечная гладь…
Я под старый ствол ей попить налью,
буду потакать,
слушать, как листвой ясный день шуршит
в нежности лучей…
Грустная моя, я её, как ты,
научусь беречь.
Яблоню. Весь сад. Вымерзший орех
во второй листве.
Иву у реки. Сосны вдалеке.
Славного славней
тихое село Родины в красе
буйных красок дня…
Ба, скажи-ка мне, где соседи все,
правду не тая.
Их крыжовник цел. Я пойду сорву.
И бегом назад…
– Не ходи туда, не топчи траву.
Сколько повторять?
Там снарядов рой затянул пырей
сетью накидной.
Родина в беде… Яблоньку полей,
битую войной.
ВЗРОСЛЫЙ МАЛЬЧИК С ВИШНЯМИ
Жжёт церковная свеча пальцы воском огненным
мальчику с медалями.
Смотрит он, как ласточки приземлились дронами,
и лучами алыми
мёртвый город тешится в тишине расколотой
на покой с волнением,
и закат передовой почерневшим золотом
в дрожь бросает нервную.
Мальчик в мамины глаза окунает горести,
окунает радости.
Видит в пламени свечи, как из снега строили
крепость, и как прятались,
как играли в снежный бой на соседней улице
в вечно мокрых варежках…
А теперь война войной, и в окопах углятся
эпизоды страшные.
Он герой своих времён, взрослый мальчик с вишнями,
человек с оружием,
и известно, как он спит, одному всевышнему,
на ночь взрывы слушая.
В осень канули леса, в непроглядность фениксы,
в бездну перемирия…
Мама тоже свечи жжёт, и прижать надеется
к сердцу чадо милое.
НАД КРОМКОЙ ФРОНТА
Свет оказался светом,
туман – туманом, вода – водой.
В звёздную ночь одетым,
Ван Гог с мольбертом такой чудной.
Он выставляет воздух
над кораблями завесой сна.
Нет, я не сплю. Двухсотым
не снятся звёзды, маяк, луна.
Явью прошитый берег
стихает песней печальных птиц.
Волны, глазам не верю,
как невесомый сухой батист
На серебристом щебне,
на грязных берцах с большой войны…
Я разуваюсь. Мне бы
плохие мысли о смерти смыть.
Как синеватый пепел
с кровавой раны, как с тела боль.
Я перед боем сверил
часы по солнцу, и понеслось…
Небо – над кромкой фронта,
над кораблями – завеса сна…
Я даже думал, мёртвый.
Разубедила меня волна.
Форма в лохмотьях жжёных,
рассвет рассветом, война войной.
Звёзды сбивают дроны,
а я из ада пришёл живой.
КЛИН ЖУРАВЛИНЫЙ
Если вокруг пелена пустоты как снег
Ляжет на город, лишенный всего, что было,
Я бы хотела, глаза поднимая вверх,
Видеть, как веру несут журавли на крыльях.
Чтобы пробоины в доме заштопал Джек,
Вставил окно в опечатанной болью спальне,
Чтобы вода не по графику шла у всех
Тех, кто отцовские земли не смог оставить.
Чтобы пшеничное поле на фоне шахт
Зрело во имя святого отца и сына…
Только сейчас там на страх матерей лежат
Их бездыханные дети в ожогах минных.
Птица-синица в окопах нашла приют.
Там вермишели запасы до зимней стужи…
Мыши в чулане у Джека порог скребут.
Джек у иконы огарок церковный тушит.
Кот не на шутку встревожен. Он сед и стар.
Нет бы кататься как сыр в тишине и масле,
Но слишком близко от дома упал снаряд,
И даже звёзды в дыре потолка погасли.
Дети собрали игрушки под круглый стол.
Пёс без хвоста охраняет немытых кукол.
Дом обесточен, вода не течёт, и что?
Время доить коров страх умереть спугнуло.
Вышла во двор. Шелестит у плетня сирень.
Старый пастух до войны обломал ей кроны…
Выжила, выросла, но отчего-то мне
Кажется, дрон её лапой своей затронет.
Два петуха по шестам. Караулят хлев.
Жизнь не кончается с громким приходом ночи.
Сколько ещё испытаний пройти? И где
Клин журавлиный курлычет, скажи мне, отче?
В ЖИВОМ САДУ
Здесь, на земле,
Где в лунную поверхность тёмных улиц
Твои шаги как в воду окунулись,
Досадно мне,
Что не вернуть
Цветенье скошенной снарядом вишне,
И о войне упоминать излишне,
Когда в дыму
Окурки крыш,
Когда поля вынашивают пустошь,
И в городских глазницах тоже пусто,
А ты молчишь.
Зажат февраль,
Как между молотом и наковальней.
Час от часу печальней и печальней
Ты смотришь вдаль.
Скворечник пуст
У чудом уцелевшего забора.
Пернатым отчий дом уже недорог
Ни на чуть-чуть.
Скворцов отряд
Несёт весну на крыльях словно знамя
Куда-то мимо, спешно и упрямо,
Не в этот сад.
Скажи, когда
Протянет солнцу молодняк вишнёвый
В молитве праведной свои ладони,
Пройдёт беда?
Когда вокруг
Распустятся набатом горицветы,
И будет пустошь в свежий цвет одета,
Не станет мук?
Дождусь ли я
Спокойствия и соловьиных трелей
В краю, где даже звёзды потускнели
В неровен час.
Не стану ждать
Твоих ответов, Ангел, я устала
Ночь начинать с конца, а не с начала,
И глядя в сад,
Жалеть о том,
Что и скворечник пуст, и ветки голы,
И скорбью наполняет альвеолы
Тревожный вдох.
Не обессудь.
Я знаю, день настанет, мой тихоня,
Скворцы о мире вишням растрезвонят
В живом саду.
КОМЕТЫ
Населённое небо кометами плещется в окнах.
Ледяные киты лунным заревом греют хвосты.
Я сегодня не знаю, ни сколько мне лет, ни заботы,
Ни несчастья признаться, что ночи тоскливо пусты
Без житейских бесед ни о чём, обо всём, о насущном,
Без холодного чая с лимоном, и чуда не жду…
Я сегодня слежу, как кометы плывут друг за дружкой,
И с ладоней кормлю тишиной обнаглевших медуз.
Звёзды снегом в свободном падении трогают сердце.
В окнах пирс обрастает фрегатами с дальних планет.
Я у синего берега неба как будто воскресла,
Оставаясь с бездонными волнами звёзд тет-а-тет.
Так и сходят с ума в голых стенах тоскливые девы,
Когда полночь за полночью плещется небо о крест.
Так и ждут сыновей с боевых рубежей и не верят,
В то, что это они с наводнивших всё небо комет
И ныряют, и машут руками, и шлют поцелуи,
И для них бой закончилось чем-то похожим на сон…
Я спасённой у берега синего неба не буду.
А ты будь от катаний на самых красивых кометах спасён.
КАЛИНОВАЯ ГОРЕЧЬ
Говорят, двери в церковь открыты для всех, и вот
я иду за тобой по пятам к алтарю в свечах.
Как калиновый чай на губах, по тебе горчат
неотпетой души мысли в тон беспокойных нот,
мысли в тон неприкрытой досады, что растерял,
будто ясень в дождливую осень скупую медь,
отражением право в зеркальных зрачках чернеть,
быть не призраком, а человеком больших начал,
у которого в планах семья, палисад и дом…
и кружить на руках тебя в платье белее вьюг…
Свет покровской свечи на ладонях вконец потух ‒
ты просила найти моё тело в бреду немом.
Я не там, и не здесь, как рукой к сердцу не тянись…
От потерь до потерь во мне вера крепчала в нас.
До чего же калиновым чаем горчит рассказ
неотпетого сына Отчизны с крестами ввысь.
Я иду за тобой круг за кругом, из зала в зал.
Может где-то в какой-то больнице ни жив, ни мёртв?
Ты выходишь такой же из церкви в просторный двор,
а там холод венки на солдатских гробах сковал.
И ты плачешь по мне, будто в каждом я.
Если смог бы, и сам бы завыл как побитый волк.
Боже правый, неужто и правда я в битве слёг?
Почему ты не дал мне за мать и отца стоять?
Снова горько до жути губам и горит в груди.
Будто рвётся душа и болит всё сильней спина.
Открываю глаза! Ты со мной, как во сне, бледна,
и огарок покровской свечи на столе чадит.
А сказать не могу ни полслова, ни ах, ни ох.
Только пристальным взглядом кричу тебе: «Хватит слёз.
Я живой! Я к своим вопреки всем и вся дополз...
И я встану, не плачь! Ибо встать мне велел сам Бог».
ВЫСТОЙ
Здесь закат над полями духмяный.
Здесь полынью горчит горизонт.
Здесь художник, в стихийной сутане,
Будто пишет мой красочный сон
Золотистым лучом сквозь молитвы,
Золотистым лучом сквозь войну,
— Просто мир, просто даль, просто «Выстой»,
И я сердцем в надеждах тону.
С терриконов спускаются трели,
С колокольни — обрывистый звон.
Милый загород точно свирельным
Волшебством допьяна опоён.
Степь донецкая вспыхнула гладью,
Ковылями натянутых струн.
И на танки в окопах не глядя,
Я в тебе окунуться иду.
Растворяюсь душой без остатка
В благодати некошеных трав.
Я в объятиях солнечно-сладких
От всех бед и страстей спасена.
Золотистым лучом сквозь молитвы,
Сквозь ветра, что привычно скорбят.
Просто мир, просто даль, просто «Выстой» …
Я стихами рисую тебя.
ОЖИВАЙ, ВОЗРОЖДАЙСЯ, ВСПЫХИВАЙ
Я воскресла из пепла яблони,
и по новой руками зяблыми
полумёртвым и полувыжившим
в одночасье вяжу бинты.
Под расколотым небом ужаса
белый снег с чёрным страхом вьюжится —
поднимайся, боец израненный,
тебе нужно вперёд идти.
Стылый воздух пронзило выстрелом,
а ты должен, обязан выстоять,
даже если другой не выстоит,
устремив в никуда свой взгляд.
Знаешь, ворон, вздымая крыльями,
в своей чаще и сердце выклюет
и стервятнику, и могильнику,
даже если слабей в сто крат.
И ты сможешь с врагами справиться,
я вколю тебе кубик здравицы,
дозу веры и две везения —
день закончится словно сон
снегопадом, на поле минное
опустившимся мягко сплинами
по отцовской веранде с рейками
и до боли родным крыльцом.
Ничего нет на свете вечного,
город смотрит на снег увечьями,
на ресницах солёных изморось,
на губах приглушенный стон.
Оживай, возрождайся, вспыхивай
покалеченной стрессом психикой,
Я не ангел, не врач, не знахарка,
но ты будешь
опять спасён.
ТЫ ДЕРЖИСЬ
У бездонного неба на рухнувшем пирсе такие же звёзды,
как и я в прошлой жизни, наловит какой-нибудь местный пацан,
загадает желаний за целую роту несчастных двухсотых,
и как маленький бог со своей высоты будет жизнь созерцать.
А я всё… Канул в Лету в горячем бою за донецкие степи.
Не милы караваны знакомых созвездий над дымом густым.
Страх ничто. Страх ничто, только в небе, как в братском заоблачном склепе,
за тебя мне тревожно и боязно до нелюдской маеты.
Я двухсотый, я тень, я дыхание стылого ветра, я призрак…
Надо мной отлетали зловещие стаи голодных ворон —
над тобой белка жёлуди, с дуба в осколках, как сахар догрызла,
но несладко ни ей, ни тебе, и твой бой так и не завершён.
Ты держись. Хоть за воздух зубами, за звёзды над рухнувшим пирсом.
Ты держись, как держаться не сможет убитый разрывом солдат.
Ты держись, я молюсь за тебя, как никто никогда не молился,
даже если и звёзды от залпов орудий стеклом дребезжат.
Ты держись…