2025 год является дважды юбилейный для русского национального поэта Есенина – столетие его трагической гибели и 130-летие со дня рождения поэта. Представляем вниманию читателей беседу поэтов, лауреатов Есенинской премии - заведующего отделом поэзии литературного журнала «Сура» (г. Пенза), поэта Валерия Сухова, ставшего лауреатом Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О, Русь, взмахни крылами…» в 2010 году, и главныого редактора литературного журнала «Аргамак. Татарстан» (г. Набережные Челны), поэта Николая Алешкова, лауреата Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О, Русь, взмахни крылами» за 2025 год. Предвосхищая интервью, скажем, что Алешков – поэт, поцелованный в макушку, будучи солдатом-срочником, той самой Августой Миклашевской – последней любовью Сергея Есенина… Но обо всём по порядку!
ВАЛЕРИЙ СУХОВ: Николай Петрович, что значит Есенин для Вас? Когда вы впервые познакомились с его поэзией?
НИКОЛАЙ АЛЕШКОВ: Это как первая любовь. Она возникает внезапно и остаётся навсегда… Память возвращает меня в 1961 год. К тому времени у меня уже есть тетрадка с собственными виршами, а ещё я хожу в районную библиотеку, где в журнале «Юность» нахожу стихи Евтушенко, Рождественского и Вознесенского, собираясь брать с них пример. Есенин случился в моей жизни чуть позже, но очень вовремя - для того, видимо, чтобы вернуть юношеское сознание к деревенскому детству, к собственным истокам, роднее которых ничего и быть не может… А вот я, ученик девятого класса, на уроке астрономии читаю под партой заветный том с зеленоватой обложкой, изданный совсем недавно и попавший в мои руки из той же библиотеки. И вдруг слышу голос учителя – он уже стоит рядом: «Что читаем?» Я готов расплакаться, полагая, что сейчас расстанусь с книгой навсегда, ведь в школе, насколько мне известно, эти стихи ещё под запретом. Да и нехорошо во время урока читать что-либо постороннее, когда учитель рассказывает о звёздах! Но реакция учителя оказалась неожиданной: «Есенин! Где взял? Дай почитать!» Этим всё и закончилось. Книга ко мне вернулась - в библиотеку потом, к сожалению, тоже. А завуч школы Юрий Иванович Корнев обратил на меня особое внимание. Узнав, что я «балуюсь» стихами, привлёк к выпуску стенгазеты. Встречались мы и после окончания школы, ибо я частенько приходил в спортзал поиграть в волейбол вместе с другими выпускниками, которых наш дорогой завуч продолжал «натаскивать» и в области этого вида спорта. А через год по его рекомендации я начал работать в редакции районной газеты «Знамя коммунизма», где ответственным секретарём была жена Юрия Ивановича Роза Гильмеевна. Она старалась не только учить семнадцатилетнего оболтуса азам журналистики, но и печатала в районке его стихи. По сей день считаю, что именно супруги Корневы привели меня в литературу. Я нередко бывал желанным гостем у них дома. К великому сожалению совсем недавно пришлось провожать в последний путь, сначала её, через полтора месяца его –на 95-м году жизни каждого. Они прожили вместе более семидесяти лет.
А вторым причащением к Есенину могу даже гордиться – во время службы в армии рядовой Алешков за чтение его стихов со сцены был поцелован в макушку Августой Леонидовной Миклашевской. Да, да, той самой, кому посвящены знаменитые строки: «Что же имя твоё звенит, // Словно августовская прохлада»… Или ещё: «Я б навеки пошёл за тобой // Хоть в свои, хоть в чужие дали…» Этот случай имел место быть в 1965 году, когда страна впервые после долгого забвения отмечала 70-летие Сергея Александровича. Поэт был наконец-то признан и разрешён советской властью…
Секрет в том, что вместе со мной служил москвич, рядовой Саша Будзинский, оказавшийся племянником Августы Леонидовны. Мы с ним участвовали в художественной самодеятельности. А располагалась наша воинская часть в местах памятных - между подмосковным Загорском (ныне Сергиевым Посадом) и городом Александровым - уже Владимирской области. И Августа Леонидовна, посетившая родственника-солдата, соизволила оказать честь, побывав на нашем концерте, посвящённом памяти поэта. Звучала эстрадная музыка в исполнении офицерского вокально-инструментального ансамбля (они только входили в моду), а я в перерывах между номерами декламировал Есенина. Тогда, говорят, у меня это неплохо получалось. Очень многие его стихи уже знал наизусть. И читал, конечно, те, что процитированы выше. Вот и был вознаграждён поцелуем в макушку…
ВАЛЕРИЙ СУХОВ: Какое влияние Есенин оказал на Ваше творчество? Какие его произведения произвели наиболее сильное впечатление?
НИКОЛАЙ АЛЕШКОВ: Вот Вы сказали - творчество, а я предпочёл бы, обойтись определением «литературная работа» - так моя специальность обозначена в дипломе Литинститута. И дело тут не в скромности. Полагаю, что подлинность творчества определяют время, переходящее в Вечность, и пространство, уходящее в Небеса, а собрату-сочинителю уповать на то, что он занимается творчеством, по-моему, излишне, ибо далеко не всё, что написано в столбик и зарифмовано, может оказаться поэзией…
Сергей Александрович Есенин оказал потрясающее влияние на всю мою жизнь. Со всеми «за» и «против». Я «заболел» не только его деревенскими стихами, «Москвой кабацкой», «Персидскими мотивами», любовной лирикой и поэмами. Я «заболел» и его образом жизни, пытаясь в молодые годы подражать ему внешне. Ах, если бы это касалось только причёски да рубашки, распахнутой настежь! Увы, пристрастие к спиртному, как средство преодоления душевных переживаний в определённый период жизни, могло и к трагедии привести. Потом-то я «завязал». Но и сегодня не верится, что удалось дожить до 80-ти лет.
Я твой срок земной. Есенин, прожил
Дважды. В третий раз хочу посметь
Ты один помазанником Божьим
За Христом с рожденья шёл на смерть,
Родине своей расцвет пророча
В горних синих высях, а не тут.
К Господу приходят в одиночку,
Толпами к убожеству идут…
Легко ли было перешагнуть порог искушения – это особая тема. Останавливаться на ней не буду – довольно подробно она изложена в моей поэме «Горький нектар».
Главным в поэзии Есенина для меня всегда была, есть и будет искренность. Она очевидна во всём – от проявления любви к матери-родине, до честности перед самим собой и к открытости перед читателем. Есенин – мужественный поэт. Готов спорить с любым, кто скажет, что это не так. Вдумайтесь в его «Исповедь хулигана»: «Не каждый умеет петь, // Не каждому дано яблоком // Падать к чужим ногам». Что это, если не исповедь и не покаяние, – изначально русские качества, не присущие Европе? Да и в родных-то пенатах чрезмерная открытость не всем присуща и не всеми почитаема. Пастернак – это вам не Цветаева при всей их дружбе и переписке. Продолжать примеры можно сколько угодно, перепрыгнув, например, в ушедший двадцатый век: Иосиф Бродский и Николай Рубцов – едва ли не антиподы, хотя оба жили в Ленинграде в одно и то же время и, говорят, иногда даже разговаривали друг с другом.
Да и с классиками не всё так просто. Разницу в среде обитания (в городе ты родился или в деревне?), в социальном положении (дворянского ты звания или крестьянский сын?) тоже нельзя не учитывать. Приведу в пример стихотворение, известное всем по школьному учебнику:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашёл я на Сенную.
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из её груди,
Лишь бич свистал, играя…
И музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
Сказано талантливо, образно, профессионально. Но при всём уважении к великому поэту-гражданину Николаю Алексеевичу Некрасову думается, что выходец из рязанского села Константинова Сергей Есенин не стал бы в подобной ситуации призывать в свидетели музу. Он, скорее всего, ввязался бы в драку, заступаясь за девушку, как за односельчанку, а стихи об этом вряд ли стал бы писать.
Есенин играл, но не заигрывался с властью, зная предел и цену русского слова. Помню похвальный отзыв в свой адрес от профессора Литературного института Михаила Павловича Ерёмина: в одной из курсовых работ, сопоставляя признания-кредо Маяковского и Есенина, я сделал выбор в пользу Сергея Александровича. «Я всю свою звонкую силу поэта// тебе отдаю, атакующий класс» – декларировал первый. «Отдам всю душу октябрю и маю, // но только лиры милой не отдам. Я не отдам её в чужие руки, – ни матери, ни другу, ни жене. Лишь только мне она свои вверяла звуки, и песни нежные лишь только пела мне».
Эта существенная разница всегда актуальна и мною приемлема.
Боже, прости, что пишу я пока ещё
Эти стихи.
Был искушаемым, был искушающим –
Тяжки грехи.
В дни осиянные, в дни окаянные
Мерю судьбой
Эти листочки – мои покаяния
Перед Тобой.
Каждый из наших классиков велик сам по себе. Один не похож на другого. Этим мы и богаты. Отличие Есенина от Державина, Пушкина, Лермонтова, Батюшкова, Жуковского, Тютчева, Бунина, Блока, Гумилёва, от Цветаевой и Ахматовой – в его происхождении. Он не из высшего сословия, не из зарождающейся в XIX веке интеллигенции, он – деревенский самородок. Вспомните его отчаянный крик – нет, не о родителях, а скорее к ним - к родителям - из той же «Исповеди»: «Они бы вилами пришли вас заколоть// За каждый крик ваш, брошенный в меня!»
ВАЛЕРИЙ СУХОВ: Что такое, на Ваш взгляд, есенинская традиция? Какими именами продолжается она в наше время?
НИКОЛАЙ АЛЕШКОВ: Эта тема огромна. Остановлюсь лишь на некоторых частностях, рядом с Есениным довольно долго был Николай Клюев. У Клюева есть такие строки: «В хвойный ладан дохнул папиросой // И плевком незабудку обжёг». Не на них ли откликнулся Сергей Александрович: «Мир таинственный, мир мой древний, // Ты, как ветер, затих и присел. Вот схватили за шею деревню// Каменные руки шоссе»? Не их ли (того и другого) услышал Николай Рубцов, написавший полвека спустя:
Россия, Русь, храни себя, храни!
Смотри, опять в твои леса и долы
Со всех сторон нагрянули они,
Иных времён татары и монголы.
Они несут на флагах чёрный крест,
Они крестами небо закрестили,
И не леса мне видятся окрест,
А лес крестов в окрестностях России.
Согласитесь – и сегодня это более чем актуально звучит?! Особенно, если бы можно было в стихотворении заменить татар и монголов на «тевтонов» и «братьев-славян» с Украины. Впрочем, я говорю не столько о продолжающейся уже четвёртый год СВО (специальной военной операции), сколько о том, что матушка-Россия растеряла в веках былую патриархальность - стержневую в истории России и в истории её многочисленных народов. Не надо только воспринимать патриархальность, как некую эволюционную отсталость. Речь идёт об утрате укоренившегося уклада жизни, который у каждого народа – свой, единственный. «Нас нельзя пересадить в западный «цветочный горшок», мы в нём не только не уместимся, мы в нём задохнёмся» - так сказал недавно в одной из своих статей, опубликованной в журнале «Аргамак», его постоянный автор, учёный Владимир Милованов. Я не могу с ним не согласиться.
О возможной трагедии, связанной с утратой этого уклада, образа жизни, народной веры в единство человека с природой и сказал миру по-русски звонко и неповторимо великий русский поэт Сергей Есенин. Такую же – есенинскую – боль за Отечество я чувствую ныне у тех поэтов, которых люблю. К ним – немногим - не могу не добавить выдающегося поэта Юрия Кузнецова, ушедшего в мир иной в 2003 году. Светло поминаю своего однокурсника по Литературному институту, поэта Геннадия Морозова (г. Касимов). Продолжаю дружить с теми, кого считаю единомышленниками. С удовольствием называю их имена: поэты Николай Рачков (Ленинградская область), Александр Нестругин (Воронеж), Евгений Семичев (Самара), мой одногодок Владимир Скиф (Иркутск) и, конечно же, несравненная Диана Кан (Оренбург). Все они, слава Богу, живы-здоровы, помогают мне, являясь авторами литературного журнала «Аргамак. Татарстан», который я редактирую с августа 2009 года по сегодняшний день. Радует то, что я не один. От имени всех названных хочу повторить мысль, сказанную в одной из своих недавних публикаций: «Мы недаром появились после Есенина и Рубцова. Не рядом, не наравне с ними, а именно после. Мы – их последователи».
ВАЛЕРИЙ СУХОВ: Николай Петрович, а что Вы могли бы процитировать из своей книги «Единственный август» в завершении интервью?
НИКОЛАЙ АЛЕШКОВ: Думаю, вот это стихотворение подойдёт по теме:
* * *
И пусть я не стал знаменитым –
Поэзия стала судьбой.
Есенин меня, как магнитом,
По жизни тянул за собой.
Простишь ли, Сергей Александрыч,
Что я слишком долго живу?..
Насытясь дарами Массандры,
По Чёрному морю плыву.
Под чутким крестьянским приглядом
Качаюсь на зыбке морей.
Твоё Константиново рядом
С родною Орловкой моей…
В столицах меня не поймали.
Увидел, вернувшись едва –
Орловку под город сломали,
Но речка покуда жива.
Я дом возле речки поставил.
И встала на место душа.
И как бы чужак не картавил
По «ящику» – жизнь хороша…
По вере языческой, древней,
Которая трижды права,-
Россия вернётся в деревню
И будет навеки права.
А коль не вернётся – ну что же?
И нам пропадать не впервой –
Останется, Господи Боже,
Лишь песней твоей ножевой…
ВАЛЕРИЙ СУХОВ: От души поздравляю Вас, дорогой Николай Петрович, с тем, что Ваша книга избранных стихотворений и поэм «Единственный август» была по достоинству отмечена жюри Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О, Русь, взмахни крылами» за 2025 год и заслуженно заняла первое место в номинация «Большая премия»!
НА СНИМКЕ: поэты Валерий СУХОВ (слева) и Николай АЛЕШКИН