О героях повести Василия Килякова «Последние»
«И только они двое существовали в неподвижном
остановившемся времени, и земля под ними
качнулась и поплыла»
Э. Хемингуэй, «По ком звонит колокол».
1
Что хранит человеческая память? – таким вовсе не праздным вопросом задаемся мы, когда читаем книги современной прозы. И хорошо, если эта новая проза раскрывается как постоянное размышление, и ты чувствуешь актуальность и вечность. Значит, действительно повезло. Значит, встретился с настоящим художником слова, обладающим собственной природой мышления, редким художником, умеющим донести свою мысль.
Творчество русского писателя Василия Килякова насквозь пропитано мыслью об исторической памяти, об ушедшем прошлом некогда единой страны. Из глубины, из недр самой памяти, из далеких лет звучит авторский голос былых воспоминаний. Писатель далёк от романтики. Он – реалист, который так видит жизнь и пишет только правду. Василий Киляков создает социально откровенную прозу и выстраивает особый индивидуальный мир. Все его произведения отличаются острой конфликтностью и резонируют с происходящим в социуме. Читатель ощущает глубокое дыхание буквально каждой строки. Здесь нет излишней красивости – лишь суровая обнаженная истина – как жизненное и творческое кредо писателя-философа.
Василий Киляков не льстит нынешнему веку, духу его и кумирам. Известно, чем меньше литература похожа на наивный реализм, тем она лучше и достовернее. Главное в творчестве – подлинность. Тогда будет непогрешимо звучать тема родовой памяти, тема войны и мира, тема человека во времени. В книге Килякова «Двое на всей земле» (Мн.: «Четыре четверти», 2024) грань между литературой и жизнью стирается, и многое сливается в одно целое. В ней как раз живет иное пространство – позапрошлый век, с которым что-то ушло безвозвратно. Печаль, тоска, боль обильно разлиты по ее страницам. Сюда вошли две повести: «Светлые дали Евсеича» и «Последние». Первая повесть рассказывает про бывшего исполнителя смертных приговоров, вторая – посвящение последним жителям деревни, где ярко проявляется родовое начало, где высвечивается православное нравственное чувство. Поскольку о повествовании «Светлые дали Евсеича» говорится в моем критическом сборнике «У истока светлых дней…» (Мн., 2025), то хотелось бы подробнее остановиться на другом произведении. Отмечу, что повесть «Последние» в 2024 году удостоена новой премии: Василий Киляков стал лауреатом Всероссийского литературного конкурса современной прозы имени В. И. Белова «Всё впереди».
К тому же в каждом повествовании автор предстает как зритель над миром и это не роковая случайность, а трагическая закономерность нашей эпохи, величественной и катастрофически тяжелой. Причем поражает непоказная, невыносимая боль за свой народ. Он пишет о человеческом и национальном достоинстве, о государстве, которому подчас не нужно наше прошлое и которое уверено, что в его силах отменить будущее. Пишет о том государстве, которому неведомо покаяние.
И в этом смысле личной народной боли Василий Киляков – писатель несравненный, отличающийся замечательной искренностью, не боящийся горькой реальности бытия. Русский человек сегодня болен, вместе с ним больна вся страна. Книга «Двое на всей земле» – эти две повести – безотрадная русская перекличка – трагический мир, переполненный горечью от гибнущей человеческой неповторимости. Быть может, она пришлась ко времени. Как знать…
2
Нужно признать, своеобразие Василия Килякова проистекает из его взгляда на жизнь и человеческую судьбу, взгляда пристального и неравнодушного. Гуманизм автора исходит из уважения к достоинству каждой личности. Он любит человека, сострадает ему в горе и несчастье, открывая нам всю глубину своих собственных переживаний. Однако читать повесть «Последние» очень непросто. Видимо, начинает сказываться напряженность современной жизни. Мы видим, что писатель ищет истоки и причины этой крайне нестабильной ситуации, которые кроются в прошлой эпохе, когда произошел распад страны и когда резко обозначился упадок, надлом прежнего налаженного бытия.
Получается, что небольшое камерное содержание стало предельно пронзительным и сложным на этих бесконечных путях и перепутьях. «Постперестроечный современный мир рухнул», замечает Василий Киляков, и уже на излете девяностых «долларовая бумажка правит миром». Вот он, автор-герой, еще недавно военный офицер, вдруг оказывается в томительном ожидании, надеясь, что когда-нибудь «вернется былая уверенность и стабильность». Смутное время, точнее, безвременье, насквозь пропитанное «вопиющей несправедливостью». Повесть – как крупный литературный жанр – позволяет показать переживаемый эпохальный момент с разных позиций.
Москва, олицетворяющая собой главную архитектонику власти, в представлении Килякова являет некое средоточие несправедливости, тем самым вызывая у читателя тягостное впечатление, более того, «пронзительную и окончательную тоску». Повсюду царил обман, неудержимое стремление к наслаждению и блаженству любой ценой, правда и ложь резко поменяли свои обличья, верхи и низы сосуществовали параллельно. Как-то так… Будто разверзлась, по словам автора, дьявольская бездна, грозя столице и ее жителям неминуемым «падением в общую пропасть». Герой испытывает контраст между внутренним и внешним миром, безысходность определенных обстоятельств, когда тысячи офицеров «терпели нищету». «И вот уже не узнаю сам себя: всё ли это я тот же, бывший тяжелоатлет, полутяж, мечтавший о карьере Юрия Власова, и именно я ли тот и есть «феномен», который должен укрощать и себя, и совесть свою всё тем же единственным убеждением, что и это тоже судьба. И эта охрана, она ведь только вдруг и кратковременно мгновенна, как жизнь-подёнка. Да и что постоянного вообще в этой жизни?» – с сожалением и разочарованием описывает он и собственное неопределенное положение, и хаос происходящего вокруг.
Очень точно этот исторический период охарактеризовала историк, экономист, общественный деятель, поэт-мыслитель Сэда Вермишева, считавшая, что «самая большая боль и трагедия», о чем идет речь практически во всех ее публицистических очерках, – «демонтаж СССР». Преступная политика Ельцина, по убеждению Сэды Вермишевой, напоминала «курс образца чикагской школы монетаризма». Постперестроечный мир рухнул, а мир новый с его красочной рекламой и ненасытным ростом потребления страшил «хищностью капитализма». Наступившая действительность была явно враждебна и бесчеловечна. Причем и у Василия Килякова реальность так же отражена не сама по себе, а пропущена через личные впечатления, всегда обостренные, во всей их обнаженной сложности. По всей видимости, автор тоже внутренне сильный человек, который принимает мир таким, каков он есть. Прозаик аналогично испытывает «презрение к партфункционерам, отдавшим победу партии, доверие народа — всё отдавшим очень легко, не за понюшку табака. И недоверие к ним — тоже потом, к тем из них, кто присягнул в поспешности новой власти, чикагским мальчикам и «первому президенту». Новая власть не заставила себя ждать и во всеуслышание огласила окончательный вердикт, воочию напоминавший диагноз болезни минувшего века и начала третьего тысячелетия: «Пересмотра приватизации не будет».
Личный охранник, с чувством, близким к гражданскому негодованию, нес он это нелегкое бремя, нес тяготы и лишения охранной службы и жизни. Между тем кругом осуществлялись сделки! Автор словно в воду глядел, когда писал повесть, явно опережая события. Ну чем не «торговля с будущим?» След крутой эпохи, неизгладимый, бессмысленный еще даст о себе знать! Несуразный образ директора коммерческого предприятия, новоиспеченной бизнес-вумен, этакой «сплошной аппликации с Запада». Одним словом, «Объект», который нужно было охранять, идти на риск, отправляться в опасные командировки, возить сумки наличных денег. Такое время, мутное, тревожное время девяностых. Не зря говорится, что нет ничего более постоянного, чем временное. Москва требовала радости, эйфории и удовольствий, а плата была чрезвычайно высокая, вплоть до того, что ради них кому-то приходилось жертвовать самой жизнью. Тут показан человек, брошенный слепой силой в неизмеримую глубину неизведанных судеб. Вдобавок ко всему здесь много беспощадных слов о современном государстве, о русских людях, сдерживающих скрытое до времени народное негодование.
Не случайно у нашего героя ожила старая мечта «о писательском творчестве», «об одиноком домике», «о родной деревушке», «о ворохе рукописей». Появилась идея: не взять ли три неиспользованных законных отпуска за столь «преданную и нелегкую службу»?! Не секрет, самое сильное чувство в человеке – это чувство его малой родины. Для автора – чувство отчей деревни, что под Рязанью, где прошли детство, школа, где бабушкин дом на природе, в тишине, в глуши среди «снежных чертогов». Как на крути, родовая память – корневая система жизни, питающая каждого своими земными живительными соками. Память и прошлое навсегда остаются с нами, вызывая, по мысли Василия Килякова, «ностальгию до аритмии». Нас крепко держит незыблемая связь со старым временем. Разве забыть ту радость, которую ты испытываешь в детские годы, увы, ушедшие безвозвратно? И он всё потом мерил своим детством, логикой своих снов, что являлись мотивом второй реальности. Как завораживающе притягательно мастерским тонким пером рисует художник одно из своих сновидений, где читательскому взору раскрывается живописный деревенский пейзаж: «То и дело в быстром сне проносились в живой памяти давние кряжистые, разодранные повдоль невероятной силой жизни великолепные вязы и тополя в снегу. И тальниковая речка в распадке, и ракита, и ива в три обхвата над прудом. И черёмуха в цвету, распростёртая, как снежная простыня, бьющаяся от ветра в низинах. Виделся внутреннему взору стрижовый глинистый бережок, крутой, точно срубленный огромным топором, страшным ударом. Земляной, изрытый непогодой и палыми, с вывороченными корнями вековечными соснами луг, и речные распадки со стрижиными норами-гнёздами в жёлтых суглинистых недалёких оврагах. А у речки — палисад школы с пеньком-обрубком, торчащим вечным укором директору школы и ветеринару. Ветеринар по пьянке спилил на пару с плотником Алёшкой огромную красную рябину у школьного крыльца».
Наверное, чтобы понять единственность кровной земли, чтобы ощутить эту вечную «тоску по родине», надо побывать в других странах, на чужбине. Наш герой убедился в том, что он отнюдь не создан для европейской жизни, Запад не притягивал, не манили прелести сытого потребителя, ведь по ту сторону границы всё меняется – и строй, и времена года. Русская ностальгия, странная до боли, тогда пронзала его, тоскующего по России, вынуждала искать смысл в происходящем. Нынче же далекая от Москвы «окраина», «тихая заводь», расположенная за Рязанью, ждала писателя, исстрадавшегося нравственной усталостью столичного жителя. Но пока еще были неведомы «странное чувство Богооставленности и тех минут счастья, боли и прелести», какие предстоит ему испытать. Реалистическая манера письма, присущая Килякову, несет большую смысловую нагрузку: волнуют, не покидают мысли о прожитом. Вполне закономерно, проза автора требует мыслящего читателя.
Интересен диалог литературного героя и окружающего мира, в котором учитываются предметы и вещи наступившего времени. Духовный источник внутри нас – это Бог, творящий человека, природу, историю – момент подлинного бытия. Действительно, автор испытывает и странное чувство родины, в нем сокрыта: вина, разочарование, благодарность, печаль – невыпитая чаша. Он с нетерпением ждет встречи с родным домом, даже не догадываясь, что увидит жизнь вымирающей деревни. «Две старухи и старик – всё, что осталось от жителей Выселок», – вот по сути такая печальная и неприглядная картина открывается ему. Снег – самый частый образ в повести – заметал близкие и дальние пути-дороги в этот покинутый Богом край, и сумрак пустынных ветров продувал свободное пространство. «Холод сковывал движения», вызывая у путника гнетущее одиночество русских полей. Мы нервом и кожей ощущаем это постоянное присутствие холода. Возникает понимание собственного глубинного одиночества, чувства русской неприкаянности души.
Зима, деревня под Рязанью – не очень тут веселое житьё-бытьё. Поистине – забытое Богом место – бедное и дальнее захолустье. Помните, как у Тютчева: «Эти бедные селенья, / Эта скудная природа – / Край родной долготерпенья, / Край ты русского народа!» Но ведь дом – это некогда теплое и живое пространство, сегодня – ветхое жилище, в котором поселился холод и пустота. Какая безжалостная правда! Дом – понятие широкое, бытийно-библейское. Дом умерших предков должен стать прежней обителью героя, покинувшего Москву, город обманчивых и призрачных иллюзий. «Неужели так трудно пишут все?» – задает себе непростой вопрос автор, видя препятствие не в чистой, а в исписанной странице. Возможно, что его как раз согреет участие и чуткая душа литератора, упорно ищущего спасения в творчестве.
Идет перекличка с лучшими именами, в повести явственно звучит отголосок мировых произведений литературы. К примеру, Хемингуэй, олицетворявший другой мир американского писателя и достигший вершин реалистической прозы, также искал свои суровые смыслы. Но у Килякова, несмотря на то, что он понимает необходимость литературной преемственности, заведомо ничего не получается сразу, как, скажем, у того же Паустовского, умевшего во время работы «беречь силы, талант, спокойствие», изначально настроенного копить «радостные перспективы». Киляков же признается: «Меня волновало всё, что несет в себе литература из тьмы времён…» Но приходят и уходят времена, и теряется связующая нить поколений. Некая невыразимая словесная печаль разлита в пространстве книги «Двое на всей земле». Быть может, смысл творчества – работа писателя над созиданием себя самого? Недаром Михаил Зощенко утверждал, что «от хорошей жизни писателями на становятся». Нечто похожее можно сказать и о Василии Килякове. Всего лишь одним словом пафос словесности обозначил Саша Соколов: литература – это самоуничтожение. Крайне мучительно дается творчество и Килякову. Пытаясь найти ответы на «проклятые вопросы», он плотно, в тугой узел увязывает жизнь и литературу.
«Бесперспективная деревня теперь – едва ли не вся Россия <…> Как же случилось так, что родины нет, не стало», – горько и безотрадно читать подобные строки. Нравственная деградация – ныне главная и ключевая проблема народа. Но оказывается, еще горше коротать дни в этой деревне. Потому то же слово не дается легко, как и мысль, которая превращается в творчество, и которая живет по своим законам. Постепенно, шаг за шагом читатель погружается в насыщенную драматизмом творческую жизнь писателя, хотя ее трудно отделить от жизни настоящей. Всплывает из памяти иконописный образ Богоматери, эти Божьи чистые слезы: «Матерь Божья, заступница! Помоги выжить в эту ночь!» — взмолился я внутренне и искренне перекрестился, как учила меня покойная бабушка — тремя большими твёрдыми раздельными крестами на передний угол с иконой. «Ты всегда помогала мне, Матерь Божья, помоги и на этот раз. Выжить». Да, больше не у кого просить защиты! Совершенно не на кого надеяться. Лишь глубокая и черная тишина ночи, величественно-безмолвной, безропотно-печальной, царила вокруг…
«Выживут ли старики этой святочной непроглядной морозной ночью? Протопила ли больная Акулина свою печку?» – как видим, потихоньку вырисовывается вовсе не лирический сюжет, и нет покоя ни в душе, ни в мыслях. Заставьте себя осознать: старики и беспросветная аномалия одиночества, так или иначе вынуждающая думать о несправедливости и ужасе человеческого бытия истончённых жизнью «маленьких людей».
3
Повесть Василия Килякова «Последние» – это рассказ человека и писателя об эпохе и одновременно автобиографический взгляд, четко фиксирующий значимость событий детства. Автор ведет повествование о чем-то далеком, милом, до конца неизведанном. Здесь сквозь привычную бытовую повседневность проступает счастье, и ничего больше не требуется, – человек должен просто жить. Но беда и счастье ходят рядом, бок о бок. Если кто-то предполагает, то Господь располагает. Буквально на грани «яви и сна» к нашему герою неожиданно возвращается деревенское детство. Странное чувство нереальности происходящего овладело им. Наверное, жизнь – это сон без яви? Знать бы…
Только начали мысли укладываться на ночь, и сердце погружаться в снег сна, чтобы порадоваться забытым образам, чтобы освободиться от всего земного перед сонной разлукой, как отключилось и стало бессильным чутьё сновидений уже перед ликом явления Богородицы – Божьей Матери. «Этот незабвенный образ запомнил я бессознательно», – вспоминает он. Пожалуй, самое яркое впечатление детства, таинственно связанное с Иконой Пресвятой Богородицы, именуемой «Одигитрия», было событие, произошедшее с ним в пятилетнем возрасте, когда мальчик заблудился в лесу. Много необычного в этом почти мистическом описании. Природа становится еще одним alter ego автора. Представьте себе, дорогой читатель: теплый августовский день, солнечный, правда, с внезапными холодными вечерами и первыми прохладными утренними часами. Длинный день, не скучный, когда просто на всё хватало времени, ведь в детстве особенно долго длятся летние дни. И каждый тогда становится немножко больше, чем он есть, рождая в нас чувство радостной беззаботности. Но ребенку очень быстро надоедает однообразие, мальчик вдоволь набегался, накувыркался в свежих стогах душистого сена и заспешил домой. Тропинка уводила сорванца «совсем далеко в лесок, к Большому лесу».
«Страшен он был оврагами бездонной крутизны, барсучьими норами по скатам этих оврагов. Волки и кабаны были там не редкость. Только к вечеру, когда солнце уже закатывалось за лес, я понял, что заблудился. Я пустился бежать и, как потом узнал, бежал в сторону от Выселок в глубь Большого. Внезапно наступили сумерки, и дорога, основательно взявшаяся травой, словно по ней давно не ездили, свернула в середину леса, а затем и вовсе юркнула влево, и сошла на нет. И сразу стало холодно, скучно и страшно. Чудились сказочные звери, за каждым кустом — волки. Лес огласился моим плачем, а на зов откликалось лишь эхо», – удивительно, насколько же ослепительно зримо видится нам вся эта картина в столь выразительном, красочном изображении художника слова. И вот среди непролазной чащи, среди темной ночи явился он, «светлый образ Божьей Матери», окружённой мягким, лирическим, иконописным мерцанием, образ, дарующий чистому детскому сердцу покой и тепло. Пугающая ночь отступила и – о чудо! – всё было как прежде: синий блеск неба мерцал, погружая в сладостное забытьё. «И никогда в жизни ни до той детской встречи, ни после мне не дышалось так легко и так спокойно, как в те великие минуты», – делится сокровенным писатель. Воистину – не существует предела и границ неповторимому, и только талантливый писатель умеет передать то, что сродни явлениям бесконечности…
Мистическая грань детства и чудесное спасение, и по воле доселе неведомого Божества в каждом слове чудится вопрос. Свет тихо струился и пульсировал ему в унисон. Божья Матерь, чей облик воплотил для него всю землю, несла вечную тайну и необъяснимую загадку человеческого бытия. И даже десятилетия спустя, находясь в этом холодном доме, он звал «Матерь Божью, Заступницу всех скорбящих», просил о помощи, не замерзнуть бы одному среди зимы и снегов. Не умереть раньше времени, написать про последних жителей деревни, родных ему с детства, рассказать историю Елизаветы, Акулины и деда Кузьмы. Историю гибели целой деревни, историю собственных мук, зачем-то запечатлеть этот холод, это бесхлебье. «Россия так погребена в неведении», – по мысли автора, не ведая ничего и про нищий род, и про всю страну. Обидно, эти старики когда-то кормили страну, спасали во время войны, а нынче они безучастно замерзают без тепла и хлеба. Всё-таки остались ли живы в эту мрачную ночь старики? Не случайно над деревней, напоминавшей «необитаемый остров», вставало «кроваво-розовое холодное солнце», будто тревожный знак неминуемой беды. Его же вновь спасла Богородица, на сей раз от угара печной грубки. И детство, и спасение – волшебный Божий дар.
Надо отметить, что у Василия Килякова не столько религиозное понятие, сколько религиозное переживание, и религия воспринимается как живой исторический факт христианского идеала. Очевидна исповедальность стиля, очищающего духовный и телесный мир как читателя, так и автора. Родная сторона для Килякова – не только место, но прежде всего часть жизни, вызывающая интуитивное ощущение собственной причастности к своему кровному роду. Если хотите, таинственная сила места. Он во всём пытается отыскать практический смысл. Пронзает мысль о магнетизме отчего дома. Изба, хата. Повсюду много житейского, бытового. Мрачного и смешного. Чего только стоит яростная борьба его родного деда с ненасытными клопами!
Оглядываясь назад, писатель невольно задумывается о будущем, и горько болит душа при виде нежилых, заколоченных изб, «провалившихся крыш», заброшенных дворов. В своей книге «Сны о любви и верности» Вячеслав Лютый пишет: «Можно заметить, что традиционный русский человек, живущий на земле, в ее лице умирает… Так в чём же перспектива русской земли?» Известный критик России в недавней статье о современной российской прозе отметит, что в произведениях Василия Килякова достаточно «богатая фактурность жанровых картин». В особенности, в данной повести это касается описания быта стариков.
Отчаянная борьба за хлеб, за выживание, что раньше, что теперь, – жестокая и вероломная жизнь исчезающей деревни. «Хлеб… нищему – как восстановление прав», – справедливо замечала Цветаева в своих записях «Из дневника». А вот, как пишет Киляков: «Хлеб для России – нечто большее, чем просто хлеб. Какая-то мистическая тайна связывает нас и с иным хлебом, это «телом Христа…» Ибо историческое бытие народа оправдано, непогрешимо, и сжигает изнутри, не отпускает давняя боль за русский народ.
И тем не менее человеческая жизнь представляется мелочами, и в каждой эпохе они свои. Автор погружает нас в мир вещей, по крупицам собирает детали и предметы окружающей действительности. Несмотря на конечность земного бытия, людская жизнь струилась, текла определённым чередом из столетия в столетие. В этом заключается традиция и многовековой опыт предков. Как ни странно, вещи связывают людей и мёртвых, и бессмертных. Например, возьмем – лапти, которые старики «плели качедыками», – на таком самобытном языке говорит писатель о «любителях лапотного ремесла». Еще «сани-салазки, сани-розвальни, рохли и самогнутые… – стали анахронизмом». «Давненько я не видывал саней по моей губернии, что тут скрывать. Забыто санное ремесло, как и множество других ремёсел», – откровенно сожалеет автор. Кто знает об этом нынче? И будет ли знать в будущем? Хлеб в детстве, что привозили «на старой телеге, в ларе», почитался в народе «не просто хлебом, а неким смыслом жизни, символом заботы о людях, о деревне…»
Между тем на традиционной палитре, так искусно созданной автором, его волнует сохранение не только старых вещей, но и отечественных устоев. Более того, самая основная ценность и самая огромная трагедия – Родина. Именно с ней сопряжён глубинно-сущностный поиск истины.
4
При всём при том совсем не легко сегодня написать о деревне. Неудивительно: тема далеко не популярная, требующая довольно серьезной и суровой фактуры письма, оригинальной, насыщенной, к тому же предполагающая знание просторечного слова, владение языковой выразительностью. Характерно, что Василий Киляков любит быть среди своих героев. Причем действующие лица повести не существуют сами по себе, он живет с ними одной жизнью. Эти образы предстают перед нами во всей их обнажённой сложности.
Деревня и три последних старика, которые завязаны в общий клубок замысловатых, противоречивых отношений. «Святая троица» – странная мозаика парадоксов. Пожалуй, наиболее интересный и незабываемый из них – образ Кузьмы Лукича Комкова, проблемный, непредсказуемый, очень разный. Выселки, когда-то здесь насчитывалось сорок пять изб, а теперь словно «мор прошел», «быльём зарастает деревня». С болезненной тоской Кузьма ведет свой рассказ о деревне, о прежней и нынешней ее жизни. Хлеб, спички – продукт и товар на вес золота! Тем временем на дворе ХХI век, век искусственного интеллекта! Что говорить про 30-е годы того столетия – колхозы, засуха, лютый голод. «Не медом пахла жизнь», – делает Лукич неутешительный вывод. Беспощадно судит о людях, которые, уверен, остались прежними: «Как было, так и будет: кому высоко летать, а кому дерьмо клевать…» – такой незатейливый трагизм или святая правда. Судите сами. Очерчивая эту фигуру, автор приоткрывает завесу таинства судьбы и человеческой жизни, вызывающей и смертную тоску, и пронзительную боль, и мимолетную улыбку, и нечаянную радость. «А я эти колхозы ваши сразу раскусил», – однозначно скажет дед односельчанам, словно припечатает свой окончательный и бесповоротный приговор. Тяжелые времена. Поди разберись, что к чему. Выходит, власти на Руси нет – есть только вековое рабство. Кузьма Лукич – этот двоящийся образ, подчас разрушает саму логику человеческого поступка. Взять хотя бы его «побег из деревни в город», на работу в депо: «Я весь Сэ-Сэ-Сэр обманул!» Вот уж точно, читаем в повести, – «самая загадочная и противоречивая личность». Абсолютно неординарный типаж советской власти, в чём-то «дурак набитый», но и «хитёр, себе на уме», этакий «озорник, каких свет не видывал». Словом, «сложный тип», одиозная фигура, в ней преобладает не только рационалистическое отношение, но также для нее свойственна комическая подсветка. Писатель собирает отдельные штрихи воедино, из них и складывается характер героя. Впрочем, уныние Кузьме не присуще, зато тут как тут острое словцо, веселые частушки. «Все мы с душком», – не стесняется он обличать выселковские нравы и пороки.
Василий Киляков не скупится на абсолютно самобытную глубину и силу нечаянного народного слова. Колоритно, сочно представляет читателю внешний вид своего персонажа, который выглядит явно нищенски. Дело в том, что Лукич был золотарём, нет, не мастером-ювелиром, а рабочим по очистке выгребных ям и отхожих мест. «Нужники чистил, чистил… вот и весь сказ, весь рубль до последней копейки», – не скрывает Кузьма собственного отнюдь незавидного прошлого. Однако пенсию получил гораздо выгоднее тех же колхозников, но в самом колхозе и «дня не работал». «Прожил легче, лучше и пенсию заработал больше всех», – возмущённо рассуждали другие мужики. Можно ли назвать это везением? Вероятно, на взгляд автора, «этот незабвенный тип с его собственной историей выживания» заслуживает к себе не только осуждения и иронического отношения, сколько понимания и сострадания? Загадочная, запутанная судьба, не из легких, была и у его матери, которую в деревне не зря считали чародейкой, ведьмой. Не помешает узнать ее историю, чтобы не умереть с голода, она, как и многие, собирала в поле «колоски», дабы избежать неминуемого ареста, однажды оголилась до нага, распустила длинные волосы и выла по-волчьи, дико и страшно. Если честно, так ли велик и широк был выбор у людей, переживших кровавую революцию, коллективизацию, массовые репрессии, войну? Как известно, духовное начало подавляется неустроенностью быта. Есть люди, чья судьба странна до гротеска, смешное и страшное соединяется в ней. Не зря автор затрудняется «распознать», «выписать» Кузьму Лукича: «С виду прост, вроде дурачка. А временами – философ», – заметит при случае, проявляя то иронию, то жалость, то сострадание, то сочувствие к этой искажённой человечности. Некий динамический баланс высокого и низкого – двоякая пара антагонизмов. Порой доходит и до смеха, неизменно сочетающего в себе взаимодействие трагического и комического. На этом и держится проза.
В качестве наглядного примера возьмём яркую сцену легендарного похода за хлебом. Поход, этот был, поверьте, не легче, чем в свое время у того же гомеровского Одиссея. Наши герои в толпе народа умудрились совершить настоящий штурм автолавки, или «самородного передвижного сельмага». Кузьма отличился как никогда. Старик будто коллекционирует причуды реальности, молниеносно принимая решение, – во чтобы ни стало без очереди прорваться к заветному прилавку. Он быстро смекнул, что иначе им не хватит ни хлеба, ни водки, ни всего остального, самого необходимого в их крайне скудной жизни. Воспользовавшись довольно-таки дешёвыми трюками, «он упал и скорчился», разыграв ужасный припадок. Если и существует несовершенство человеческой природы, то оно коварно и двулико. В этой сущей нелепице можно распознать потаённые, доселе скрытые черты характера. Перед писателем и читателем открылся невыразимо-комический ужас происходящего. Лукич был неузнаваем. Впрочем, от такого зрелища из-под прилавка в их «два больших сидора» «полетели» желанные продукты. Вопреки всему дед «чудил», пел частушки, совершенно не опасаясь финала столь рискованной и наглой операции. Кому-то в очереди вообще ничего не досталось! Помимо всего прочего, мужчинам предстоял обратный маршрут, который преодолевался крайне мучительно и тяжело. В неблизких и заснеженных Выселках, оставаясь без хлеба и горячей еды, путников с нетерпением дожидались две старухи.
Мало-помалу Василий Киляков втягивает и погружает читателя в деревенское бытие. Крайне любопытный момент, на что он обращает наше внимание: история Кузьмы тесно переплетается с историей еще одного героя – Терентия – родного деда автора. Судьба этого человека неотделима от судьбы страны, от войны, какая безжалостно прошлась по его жизни. Когда дед вспоминал ту войну, то всегда плакал. Ночёвки двух приятелей подчас не походили на беззаботную беседу: «Не сто. Не сто, Кузя, под Москвой-то в декабре легло, а девятьсот шестьдесят тысяч... Тысяч, Кузя. Не считая медперсонала в Сибирской бригаде. Одной винтовкой на троих, пушками на деревянных колесах победили. Завалили немца трупами, пока ты нужники-то свои чистил». Ополченец, воочию узнавший, что такое фронт, окружение, плен, увидевший страшные, неприглядные стороны войны.
«Дед мой был высок ростом, долгошей, израненный на фронте, он был так худ, костист, будто и впрямь в плену выпили из него всю кровь, сломали душу. Стоило ему порой напомнить о войне – «дед, расскажи, как...» – он начинал как-то очень отзывчиво, с интересом рассказывать и не мог закончить. Так и осталось в памяти его первое изумление. Ополченец, едва призванный, он остановился, не мог идти в блиндаж, когда впервые увидел зимнее поле, устланное трупами солдат, через которые нужно было перешагивать. Он не мог перешагнуть: люди же, хоть и убиенные. «Иди-иди, – толкнул его в спину с двумя красными кубарями лейтенант, – иди. Иди, шагай, а то в пораженцы запишем», – пронзительно врезается в память этот жуткий эпизод войны. Возможно, показывая совсем не сладкую жизнь Кузьмы, писатель где-то давал читателю лишь перевести дух. Потому как история Терентия убеждает в обратном: не слепой случай, а какой-то приговор судьбы поражает своей жестокой правдой, своей беспощадной истинностью происходящего. Взять хотя бы один инцидент, который на войне кажется чем-то предопределённым свыше, чем-то недоступным для обычного человеческого понимания. При чистке винтовки исчезло, куда-то запропастилось шептало. По законам военного времени – расстрел! В напрасных поисках прошел день, вечер, незаметно наступила ночь! Вокруг разлился свет луны, какая светит и хищнику, и его жертве… Немыслимо: в траве блестело злосчастное шептало! «Жизнь, она, брат, смерти боится, да», – скажет, завершая свой поучительный рассказ, дед Терентий.
Судя по всему, в этом мире нет виноватых, зло и справедливость на чаше весов стоят рядом. Невыдуманный лагерный ад испытал Терентий. Немецкий плен, работа на крахмальном заводе, «горе мыкал», но «с юмором, а то и со слезами», – так говорил он про собственные злоключения и мытарства. Голод, воровство картошки, наказание – рюкзак с кирпичами. 45-й год – возвращение домой: «кожа да кости», болезни, кашель с кровью, допросы энкэвэдэшников, бедность, засуха, послевоенная голодуха. Цена Победы, о которой нужно было молчать, да и сегодня разве мы ее знаем, эту правду войны? Скорее всего, не узнаем уже никогда.
Не случайно спустя годы автор видит сон и припоминает изречения деда: «Жива кошёлочка!» – мастерство его незабвенного родственника. «Лапоточки не сплетёшь?» – недаром переживал Терентий, обращаясь к внуку. Где они теперь, эти русские умельцы, на манер лесковского Левши творившие свои чудеса? «Поживи-ка у деревни, похлебай-ка кислых щей, поноси худых лаптей», – налицо авторская чуткость к деревенскому языку, народному слову. Писатель вслушивается в живую речь, в которой как в зеркале отражаются свои народные характеры, свои краски, свой колорит. «Как вы тут жили-то, дед?» – будто к вечности обращается Киляков. «Так и жили, как ты теперь, так же мёрзли», – стирая границы времени и пространства, отвечает любимому внуку Терентий. Вместе с тем повесть содержит и аналитические раздумья, и выкладки, и гражданскую тревогу автора, который понимает, что нынешнему государству его книги не нужны. Нужен рынок и массовая культура. Выходит, жизнь простого человека в России не стоит и гроша. Это он должен ублажать и исполнять прихоти всех правителей, нацеленных на то, чтобы подчинить жизнь народа. Режим – форма нашего существования, а не чужого правления. Тоталитарный режим внутри, а не снаружи, – как свойственное человеку стремление к обезличиванию, в идеале – вплоть до самоуничтожения. Вопрос, по всей видимости, не социального строя, а вопрос человеческого бессознательного, его природы.
Кроме того, Киляков ведет диалог не только с людьми, но и с вещами. Лапти из далекого детства и «хрупкие берёзовые прясла». Деревянная церковь, где крестили будущего писателя: «Церковь звала меня. Сквозная на снегу, она, казалось, обгорела или черно окостенела от времени. Она звала и звала, и я как зачарованный пошел и пошел туда, к ней. Неужели я мог помнить свое рождение, свои крестины? Что это за дальние давние картины, которые я так зримо вижу и вспоминаю не один десяток лет уже? Или это было каким-то наваждением, колдовством памяти, воображения, детской выдумки?» Материя – по-человечески – истончается до символизма. И здесь не только православное понимание жизни, а нечто вечное, открывающееся за ее пределами. Широкие традиции, уходящие корнями в глубь веков, оставил ему дед в его детстве. Точно сказал Хемингуэй: «Самое главное у писателя – воспоминания».
Таким образом через людские судьбы раскрывается история. Раскрывается природа истинного христианского качества – смирения, природа патриотизма, о которой нынче модно и популярно говорить. Что и происходит в условиях, когда едва ли не главной проблемой нашей современности стала проблема потери культурной памяти. Хотя на самом деле у деда Терентия любовь к Родине была иной, горькой, не показной, по-настоящему выстраданной. Нестерпимо больно давалась автору эта память рода, вечно-мучительное чувство. Тема страдания и тема радости одновременно. Писатель должен жить эту жизнь, а не только наблюдать! Михаил Лобанов советовал художнику приобретать и соединять «ума холодные наблюдения и сердца горестные заметы». Василий Киляков вовсе не упивается хитросплетениями чувств, их противоречиями и оттенками, ему просто нужно раствориться среди других. Казалось бы, незатейливый сюжет не предвещал чего-то необычного, но лишь отчасти. Повествование идет в довольно напряжённом ключе. Во всём угадывается безмерная печаль, ощущается владение чем-то большим, чем человеческая природа. Подобно Чехову, правда, учитывая реалии нового времени, Киляков показывает «трагизм мелочей жизни». Русская литература никогда не была равнодушна к человеческому страданию. «Униженные и оскорблённые», «бедные люди», «маленький человек» – для всех она была духовным приютом и тихой пристанью.
5
Две старинные подруги – трогательнейшие образы – замыкают этот круг «последних» жителей деревни. Акулина в прошлом – доярка, Елизавета – трактористка. «Обе бабки – Акулина и Елизавета – одинокие старушки», – лаконично характеризует их автор. Однако и двум мужчинам предстояла задача не из легких – откопать от снежных завалов занесенную до самых окон старую избу хворой Акулины. Даже природа не желала проявить хоть какое-то участие: висела «зыбкая серая мгла», хлестал «порывистый ветер», не умолкала «вьюга». Тело сковывал ледяной холод. В добавок ко всему героям повести открывалась тяжелая и неприглядная картина: «Бабка Акулина лежала на печи в валенках, телогрейке и под лоскутным одеялом, засаленным до блеска. В избе стоял полусумрак, будто на улице едва рассветало. <…> Акулина взглянула, выпростала из-под одеяла руки и ноги в разбитых валенках, тяжко дыша, села на краю печи, ошалело смотрела на нас – верно, не сразу узнала пришедших. Жидкие седые волосы свалялись, неряшливо рассыпались по плечам. Посидев минуту-другую, Акулина заплакала, запричитала: «Господи, Исусе Христе, дай мне дожить до сугрева, а весной-то на карачках к мамке поползу, рядом под тополями лягу». В чем же провинилась несчастная Акулина, почти утратившая человеческое обличье? Повсюду сочился тревожный, унылый запах бедности. Ни хлеба, ни сухарей, ни спичек, а последний хлебный кусочек и тот полагалось беречь.
«О, эта нищенская одинокая старость в забытой богом и людьми деревне! Всякий раз, когда приходишь к Акулине, отворяешь дверь, проходишь в избу, чувствуешь тяжесть этого низкого потолка, который тяжелым вороном как бы слетает тебе на плечи... Чувствуешь этот застоялый запах старой избы: здесь все пропитано духом вялой овчины, духом валенок и золы, над которой отплясал огонь дня уж три-четыре назад, и робкий свет сквозь косые, маленькие заледенелые окошки», – невозможно поверить, что всё это происходит в наши дни, с нашими русскими людьми. Невольно возникает мысль: не сгущает ли автор краски? Хотя зачем? В своем повествовании он предельно открыт, исповедален, честен перед собой и читателем. Старость – голос природы, заключённый внутри нас. Трагедия старости, настигающая человека, безжалостна. Выходит, счастье – иллюзия, а вот смерть – неотвратимая реальность. Смерть, пишет автор, несет «безотчетный ужас», оставляя после себя «следы отчаянной беспомощности». Да, очевидна иллюзия жизни, счастья, но не иллюзия смерти. И на всей земле для этих стариков ничего не осталось – пустота, тишина заброшенной деревни, смертная тоска и бесконечное страдание. Но тяжесть мыслей словно поглощает всеобъемлющую пустоту. Горестное сиротство и такое же горестное противостояние. Мрачное и жалкое существование никому не нужных людей.
До чего же безотрадна человеческая жизнь! С этого момента, стоит признать, тревожное чувство вообще не покидало читателя. Затопив печь, «баба Лиза варила хлебово…» И дед Кузьма жалился: «Скука одолела, истинный свет». «Безнадёга», «везде уныло, как в нетопленной избе», «жуткое молчание кругом», – находим у автора те или иные мрачные стороны деревенского быта. Внезапно охватывает будто впущенная в текст повести и в настоящую действительность пустота. Не до веселья. Как ни крути, но сама жизнь не позволяет им этого, – она каждый день больно бьёт их. Причем и мышление у стариков катастрофическое, свойственное людям той тоталитарной системы. Кроме того, дальнейшее развертывание событий действует просто убийственно – безысходные разговоры «об одном и том же»: непосильная работа, трудодни, голод, война, снова голод, послевоенное лихолетье, цены. В конечном итоге – «нищенская пенсия», за которую в покинутых деревнях, и такое случалось, одиноких стариков жестоко убивали. Они получили «нищенскую старость», «бесхлебье». Вот она – доподлинная «история выживания», так пронзительно показанная Василием Киляковым. Точнее, здесь царит не история, а безвременье, своего рода неумышленная реальность. Впереди – только смерть.
Герои повести «Последние» – неудачники. Брехт, помнится, любил только счастливых. Киляков же любит исключительно несчастных. Они самоупоенно и по-христиански проживали отведенный им срок, будучи не способны выйти за его границы. Их видение этого мира ограничено настоящим. Мы наглядно видим облик несчастья. «Старость и плачет скупо», – замечала Цветаева. У Килякова, как ни странно, старики не плачут. Не до горьких слёз, немощным и доживающим свои последние дни на земле. Некогда. Нужно дело делать, печь топить, убирать снег, добывать хлеб. Удастся ли старикам отстоять собственное право не только на жизнь, но и на смерть? Человеческую судьбу предсказать невозможно.
Писатель словно вынимает из окружающего мира какие-то особые, приметные детали, мелкие подробности текста, которые существуют за его пределами. Что примечательно: он отмечает «деревенское уважение к спиртному», это «вековечное почтение в деревне к хорошей водочке». Ничего не поделать: водка – суть и корень деревенской реальности. Больше всего ценилась городская, «очищенная», так здесь ее величали. Народ придерживался собственных разумно-нравственных устоев. Василий Киляков вводит в повесть любопытные простонародные элементы русской жизни. Оказывается, в долгие зимние вечера собирались на поздние посиделки не только женщины, но и мужчины. Не трудно догадаться, что чайник, наполненный самогоном, придумал именно деревенский мужик. Исключительно ради стариков автор-герой привозит и столичные продукты, и городскую водку.
Искренне жаль этих последних жителей деревни, у которых нет ни радио, ни телевизора, ни телефона, несмотря на близость с той же Рязанью, казалось бы, всего лишь каких-то тридцать километров. Чужие на родной земле. Одному Богу известно, почему так распорядилась судьба. Может, сказывается некая усталость Бога разобраться в этом. Как выжить, не умереть с голоду, не украсть колхозное? Полная дисгармония бытия. Вместе с тем эти люди обладают необычайно высоким порогом совестливости. Мы соприкасаемся с категориями, которые называем добром и злом. В святой доверчивости стариков – ранимость, слабость. Суровый мир, насквозь пропитанный беззащитностью грешных и убогих, неспособен на грустное сострадание. Но на то и дар художника слова, чтобы в безнадёжности отыскать нечто светлое, утешительное. Сложно воспроизвести все образы, положить их на бумагу, оживить. Надо научиться писать проще, хотя и простота обманчива. Не сразу даётся автору нужное слово. Пытаясь внести в мир сложность, он становится уязвим в извечном противоречии баланса низкого и высокого. Мы знаем, что есть лучшие образцы мировой литературы, есть литературные феномены, передающие неповторимые явления жизни. На ум приходят: Хемингуэй и эпический рассказ «Старик и море», Золя и натуралистические произведения о борьбе и падении, Цвейг и утончённые психологические новеллы, Ремарк и трагические картины войны и мира. Киляков в качестве реминисценции проводит параллель, используя предисловие Бальзака к его роману «Евгения Гранде»: «В провинциальной глуши нередко встречаются лица, достойные серьезного изучения, характеры, исполненные своеобразия, существования людей, внешне спокойные, но тайно разрушаемые необузданными страстями... Если художники слова пренебрегают удивительными сценами провинциальной жизни, то происходит это из-за презрения к ним, не из-за недостатка наблюдательности, но, быть может, вследствие творческой беспомощности». Эта запись показалась мне написанной как бы для меня лично и касалась моей работы, героев моей истории выживания». Современный автор чувствует бремя личной ответственности, тем более повесть идет с трудом, и судьба «маленьких людей» заставляет о многом задуматься, многое переосмыслить. Немаловажную роль играет отношение Килякова к кантовскому императиву – нравственному закону, который внутри нас. Идея философского категорического императива Канта пронизывает всю русскую литературу.
6
Характерно, что «маленький человек» в изображении Василия Килякова решительно преобразился. Вероятно, в его душе, в нравственных исканиях, в раздумьях о добре, зле и совести проявляется отношение к существующему испокон веков строю, народному укладу жизни. Герои повести не озлобились, не потеряли в себе человека. Быть может, условно-понятная связь обыкновенных дней спасала их от неутешительных мыслей.
Коротки «святочные дни». Звонко пустой дом пугал писателя, в нем словно задерживался одинокий человеческий взгляд, который хотел вместить всё на свете. Здесь течение времени тоже потеряло привычный смысл: три дня, неделя – как сто лет. И дед Кузьма был прав в неминуемом предчувствии некоего предопределённого конца, не только связанного с умирающей Акулиной, с предстоящими поминками. Смерть – единственная бесспорная данность. «Почему так трогательно, необычайно жалко это несвежее дыхание голодной больной? Тем ли, что напоминает о бренности бытия, наполняет сердце сочувствием, и каждая смерть ближнего – точно веха на нашем пути», – какое всё же высокое трагическое одиночество испытывает читатель и автор этих обнажённых строк. «Старость нынче страшна!» – сказал свое последнее веское слово как отрезал Кузьма, но и прощальный дар преподнёс Акулине – изготовленный своими руками гроб и крест.
Наверное, всех нас рано или поздно объединяет одно – «горькая участь людей на этой грешной земле». Ибо все люди похожи и в радости, и в горе. Каждый так или иначе задумывается о том, зачем он жил «на этой грешной земле»? Похороны, копание могилы, прощание с Акулиной – доподлинная история жизни и смерти последних жителей деревни Выселки, по сути их «нищенского одинокого существования», их «безнадежной правды», их «жалости к себе». А в чем она, эта правда? Пожалуй, нечаянная догадка Генриха Манна лучший ответ на поставленный вопрос: «Мы рождены искать правду, а не обладать ею». Именно в смертный час герой одинок – такая вот земная человечность и такая безысходная расплата. «Какой-то эпический трагизм судеб людей среди сугробов, нищета и тщета жизни», – слышим неотвратимое признание Василия Килякова. Невольно склоняешься к мысли, может быть, он – писатель отчаяния? Умберто Эко вполне обоснованно развеял миф о вдохновении, на которое чаще всего полагаться не стоит, потому что художник должен четко знать свою творческую задачу, знать цену материала, текста и самого творчества. Тогда автор в любом случае не станет жертвой обстоятельств.
В современной литературе необходимо отдать должное взаимодействию прозы, поэзии и философии, потоку течения свободной мысли как ценностно-смысловой координаты всего сущего. Твёрдому перу Килякова присущ общефилософский характер письма и стиля, свойственен демократизм, недосказанность. Философия литературного творчества, по Баратынскому, являет собой бесценный «дар опыта». Киляков готов погрузить себя до предела в мир своих образов, способен артистично играть их роли и вести диалог со своим «я». Внутреннее состояние творчества – это тоже великое чудо литературы, когда сердце и часть человека составляют нечто невыразимое, нерасчленимое. Литература вмещает в себя единство и многообразие природы и личностей.
Диалектика философии и литературы глубоко проникает во все прозаические тексты Василия Килякова. Важно, что русское слово по-прежнему сохранило жалость к человеку. В этом плане в повести «Последние» интересна и поучительна история Витьки Сороки, еще одного деревенского жителя Выселок, выросшего без отца, «безоглядно отвязного», из-за пьяной аварии на тракторе и гибели людей получившего пять лет тюрьмы. Искалеченная судьба, одним словом, «русский оторванный характер». Отсидев срок, он вернулся в деревню, покуривал какую-то наркотическую траву, вроде трезвый, а «глаза дурные». Витька привез с собой музыкальные диски малиновых колокольных звонов. Мечтал уйти в монастырь, но не успел…
Молитвы мне не хватает!» – остро чувствует автор, слыша внутри себя удары этих «невидимых колоколов России», что будут сопровождать его на всем обратном пути возвращения в Москву. Колокола будто символизировали христианское примирение со всем миром, воплощенном в Православии. И наш герой испытывал катарсис, духовное очищение от многочисленных идеологических наслоений, литературных штампов и табу. Словно кто-то боролся в нем, и казалось, что до сегодняшнего дня боролся он с Богом. В мире есть спасение и есть вера, ибо есть молитва. У каждого из нас на земле своя миссия. Отечественная литература после перестроечных 90-х стала отдвигаться от нравственного выбора – то, что было всегда главным в развитии сюжета, создании образов, психологических коллизий, в раскрытии экзистенциального поиска.
Тем временем вокруг простиралось «море снегов», открывалась огромная «заснеженная планета, забытая, покинутая!» В этом реальном и духовном скитании автор знал, что должен завершить начатое – дописать трудную повесть, посвящённую «маленьким людям» большой России. «И тогда эти умирающие старики в деревне представились мне вдруг героически уходящими, сделавшими свое дело, исполнившими свой долг на этой земле, а это ничуть не меньше, чем геройство человека, идущего на смерть, в войну, в спасение, в верную смерть за другого. Каким эпическим спокойствием повеяло вдруг на меня, когда стоял я над распадком реки за кладбищем!» – для него это было равносильно «долгу искупления», во чтобы то ни стало, но повесть закончить, поставить точку. Впечатляет финал: «… я все думал: «Надо написать эту историю стариков, последних жителей деревни, последних из могикан. Этих великих и неприметных стариков простой русской деревни. Напишу, обязательно напишу...» Эту обещающую удачу в литературе и надежду он, как ни странно, находил в трагической мысли о будущем, в преодолении конечности и измерения – всего того, что подвластно времени, того, что не позволит покориться мёртвой эпохе. И вера в преодоление побеждает.
Автор владеет хорошим русским словом, ясностью мысли, стремится к органичным лирико-философским обобщениям. Пять чувств – и еще шестое – великий дар правды. Дар правды и человечности – самое основное для пишущего, чьё орудие – Слово. Но и неудовлетворённость – обычное чувство, особенно в конце работы, что непременно должно смениться эмоциональным подъёмом энергии. Ибо страх, разочарование исчезают, и писателю всё-таки удается передать и показать чужую жизнь. Однако тем и отличается художественная литература от любой другой, что тут художник и сам не знает ответа, как же у него это получается. Тайна из тайн. Пусть это уже не ново, пусть всё уже было сказано, повторено кем-то раньше в течение столетий. Что из этого следует? Разве сегодня по-прежнему нам не нужен разум, дух, слово и язык? Кажется, его лирический герой нашел выход. Открыл в себе источник сил идти дальше. Вполне реальна мысль Бахтина, писавшего о том, что ничего в этой жизни не кончено: «Ничего окончательного в мире еще не произошло, последнее слово мира и о мире еще не сказано, мир открыт и свободен, еще всё впереди и всегда буде впереди».
В своём прощании с деревней, с ее последними обитателями автор увидел одновременно трагизм и свет – как продолжение жизни. Увидел крушение и возрождение, живое противоречие и живую надежду, при этом не утратив тонкую связующую нить поколений. Нравственное стремление подняться над собой было сильнее всех неудач и потерь. Возвращение домой, прежде всего – возвращение к самому себе. Вечный круг вещей – нечто сакральное – как возвращение Одиссея – сквозного образа-легенды всей истории и литературы. Охватывает утешительное ощущение бесконечного продолжения…
Василий Киляков не боится принять этот мир, такой разный, наполненный добром и злом, борьбой и смирением, хорошо зная, что его нельзя отвергнуть, не дано забыть, но и нельзя без него обойтись.