***
Связи нет.
Позывных не услышать
не страшно.
Не кричим
и не дышим в бездонную тьму.
Курят рядом бойцы.
Вечность хмуро и важно
цедит в пальцах песок неизбывных минут.
Здесь неважно, кем был ты – майор или прапор –
всё равно.
Умолкают вдали голоса.
Реет в воздухе Богом подписанный рапорт,
перевод состоялся:
с земли – в небеса.
Проплывает под облаком город знакомый,
только остовы зданий, как рёбра, торчат.
Крутят ангелы фильм про войну.
В монохроме.
Крутят ангелы фильм.
И молчат.
И молчат.
И неважно уже, чья летела ракета,
над какою воронкой расстелется дым.
Просто помните нас.
Просто знайте, что где-то
на переднем краю мы –
навеки –
стоим.
***
Сегодня – грозы,
и вчера,
и завтра тоже будут грозы.
Рыдают
нынче вечера,
и бас громов многоголосый
гудит,
раскачивая мир,
как эхо дальнее орудий.
Разряд!
Удар!
Дрожит эфир
в надрывном этом перегуде.
Смывая пыль ко всем чертям
с сухого, душного, земного,
рычит гроза
и дождь упрям –
от столкновенья лобового
с землёй,
где всё и прах, и тлен.
И только дождевые струны
звенят,
звенят,
звенят над тем,
где прежде
огненные руны
Бог рисовал и опускал
на землю,
в точки болевые,
где молний яростный оскал
сжигал во тьме
грехи земные.
***
Выдал девять жизней Господь бойцу
В блиндаже на передовой:
– Вот бронежилет супротив свинцу –
Будет телохранитель твой!
Вот тебе кевларовый новый шлем,
Дальномер, монитор, прицел,
Только ты, боец, не сдавайся в плен,
Только ты оставайся цел.
И пошёл боец в штурмовой отряд,
Пробивать пути для своих.
Каждый день с него не сводила взгляд
Смерть на линиях огневых,
Каждый час смотрела ему в лицо:
– Ну, когда ж ты ко мне, солдат?
И, бывало, сдавливала в кольцо
Боевой штурмовой отряд.
Средь «двухсотых» много его друзей,
С кем опорники брал не раз.
И «трёхсотым» стал командир-старлей,
Не увидел в траве фугас.
Смерть, смеясь, кружила за дроном дрон:
– Приходи же, боец, я жду…
Но Хранитель, спешно взмахнув крылом,
Отводил от него беду.
Смерть не раз клевала его жилет,
но держала броня удар.
От начинки нациковских «кассет»
Лишь растягивался кевлар.
Но однажды утром, услышав писк,
В развороченный взрывом дом
Забежал боец, несмотря на риск,
За оставленным в нём котом.
Кот был ранен осколком. Кот умирал,
Выдыхая кошачью жизнь…
А боец пришёл и ему шептал:
– Эй, котейка, давай, держись!
Мы с тобой прорвёмся сквозь этот ад,
Потерпи, я тебя возьму,
Увезу домой, и ты будешь рад
Мирной жизни в моём дому.
Кот затих, и в ране затихла боль,
тельце судорогой свело.
Кот в кошачий рай уносил с собой
Человеческих рук тепло.
А потом внезапно вошла в жилет
Пуля снайпера – в левый бок.
Смерть связала в узел весь белый свет,
И заплакал уставший Бог.
И лежал боец на холсте степей,
В перекрестье земных дорог.
Броник спас его от восьми смертей,
От девятой – не уберёг.
Целовала девятая: «Вот, ты – мой!»
Бог вмешался: «Тебе – лишь прах!
Видишь, облаком белым идёт домой
Русский парень с котом в руках».
***
Август – это тихая вода,
в небе промелькнувшая звезда,
не забыть, не спрятаться, когда
рядом взрывы.
Плеск волны, ударившей в корму…
Суджанские яблони в дыму…
Чей-то голос, раскроивший тьму:
– Живы?
– Живы…
…Кто-то здесь останется лежать,
птицы смерти падают, визжа,
на людей. И призрачна межа
приграничья,
страх набатом вызвонит в груди:
если хочешь выжить, то беги!
Но когда в твоём дому враги,
ты – добыча!
И пока ты это не поймёшь,
И врага из дома не попрёшь,
Пожалеешь, оземь не швырнёшь,
Ты – предатель!
Сможешь жить, предательским нутром
чувствуя, как рушится твой дом,
и глумится над твоим селом
неприятель?
Если можешь – грош тебе цена!
Избам с краю не видна война,
но беда у нас на всех одна –
оставайся!
Не простят тебе ни Крым, ни Русь,
ни Ростов, ни Белгород, ни Курск
То, что ты в тылу укрылся, трус,
значит, сдался!
***
И вызрел август яблоком в саду…
Со вкусом крови. С горечью от дыма.
О, если б можно пронести беду,
как Чашу испытаний – мимо, мимо
сирот и вдов, солдат и стариков,
расстрелянных бандеровским режимом…
О Господи, ужель удел таков,
и все пути к Тебе неутешимы?
Не Гефсиманский – приграничный сад
безлюдно копит яблок многоточье…
Средь райских кущ возник фашистский ад,
и Ты в нём плачешь, плачешь, Авва Отче,
за то, что мимо смерти не пройти,
гоня орду назойливых соседей…
Твои, Господь, неведомы пути,
но пусть они
нас приведут
к Победе.
***
Вот год истекает – тяжёлый, кровавый, страшный,
омывший слезами скорбящую нашу землю.
А где-то на небе, вдоль окон небесной башни,
волшебные прялки стоят с золотой куделью.
Вновь здесь, на земле, меркнут краски и гаснут звуки,
и осень ветрами колышет земные веси,
но ткут мирозданье три вечно-седых старухи,
и мир замирает в предчувствии равновесья,
спускается с неба пряжа туманов млечных,
течёт по земле, укрощая листву, как зверя,
и – то ли мороз по коже, а то ли – Вечность
касается нас сияньем небесной сферы.
У края земли плодоносит брусничник цвета
октябрьской зари, что туманную хмарь искупит.
И чудится, мойры – с куделью – лучи рассвета
вплетают в узоры отмерянных ими судеб.
***
Когда укрыто небо чёрным фетром,
Приходит смерть, а вслед за ней – тоска.
Дыханье жизни легче лепестка,
Внезапно – в ночь – подхваченного ветром…
Качается ладья на волнах Леты,
А в ней Душа – спокойна и легка,
Она напоминает мотылька,
Нашедшего в ночи источник света.
О Вечный Свет, дарующий покой,
Прими же всех, кто в мир ушёл иной –
Им никогда уже не возвратиться,
Лишь в сновиденьях мы обнимем их,
Но пусть благословенным будет миг,
Когда увидим вновь родные лица!
***
– Задача сегодня что надо! –
комвзвода погладил калаш.
На восемь бойцов из отряда
рассчитан мобильный блиндаж.
От свечек бездымных не жарко,
и ночь выдаётся без сна:
– А как там, на Волге, рыбалка?
– А как там, в Иркутске? Зима?..
(Такое бывает нечасто –
снаружи почти не гремит…)
– Вы знаете, братцы, есть счастье –
у нас за горами, в Перми!..
– А я… я жил у океана,
далёко от материка,
у нас на заливе туманы
такие – белей молока,
вот скоро закончим всё это,
– продолжил боец в полусне, –
возьмёте, ребята, билеты,
и вместе во Владик – ко мне…
Теплеют суровые взгляды,
минуты от свечек текут…
Бойцы штурмового отряда
наш мир от войны берегут.
Так дай же им, Господи, силы,
и щит из арты огневой!
Мальчишки огромной России,
вернитесь живыми домой!
***
Говорят, однажды сойдутся горы,
брат на брата вскинет отцовский меч,
опустеет вспоротый смертью город –
Богу будет некого в нём беречь.
Говорят, глухие ведут незрячих
в самый ад, которому нет конца,
и слепые уверены – это значит,
им не надо ни брата и ни отца.
Говорят, однажды всё это было,
но истёрлось и поросло быльём.
Знать, земля от братских кровей остыла –
не слыхать их голос за ковылём.
Но прислушайся – словно летит всё выше
эхом прошлых лет, из последних сил:
– Брат, ты слышишь меня?
– Я слышу. Слышу…
– Брат, прости меня!..
– Брат, я давно простил…
***
Во мне – война. Грохочут танки рядом,
жужжат шмели в цветах над головой,
а я – в земле сырой под Сталинградом,
под Ленинградом,
Ржевом
и Москвой.
Я умираю – в тысячах окопов,
спешу под танком выдернуть чеку,
мой медальон не найден, не откопан,
а я его у сердца берегу.
Я пропадаю без вести в болотах
Смоленщины,
веду в бессмертье взвод,
и сквозь меня идёт вперёд пехота
на левый фланг Синявинских высот.
Концлагерь газом выжигает душу
мою,
и смерть берёт моё тепло,
но, как молитву, я пою «Катюшу»
всем будущим смертям моим назло.
И – вопреки смертям – я вырастаю,
как в майском небе вспыхнувший салют,
во мне – война.
Но я не отступаю,
И никогда уже не отступлю.
***
Да, здесь, дружок, пока ещё разруха,
окоп, маск-сети – вот и весь наш кров.
Над полем дрон – назойливою мухой,
но бьёт в прицел умелый мухолов.
Как молод он, парнишка-оператор,
Хоть мы зовём «старик» его давно…
И столько «мух» уже им с неба снято,
и столько жизней этим спасено.
«Мы справимся, мы выдюжим, мы сможем», –
так говорит нам батька-командир.
Иного нет, и на весы положен
весь шар земной – наш дом, наш божий мир.
Мы это, брат, с тобою понимаем,
и снова роту поднимаем в бой.
За всех своих, сжав зубы, наступаем,
и до Победы доживём с тобой!
***
Здесь снова – робкая весна,
тепло в пушистых почках ивы.
А где-то там идёт война,
и бьёт ударная волна,
ей вторит гулко автомат,
волну гася речитативом.
Здесь снег так бессердечно бел,
и тишина под небом синим.
А где-то – паренёк присел,
ища живых средь мёртвых тел,
и, как молитву, прохрипел:
– Держитесь, братья!
За Россию!
Здесь – мир вращается вокруг
лент новостных, иных событий.
А где-то там – погибший друг,
прошедший Соледар, Бахмут,
Авдеевку зажавший в круг,
и – пулей снайпера – убитый.
О, как прозрачна эта грань
меж «здесь» и «там», меж «до» и «после»:
мир, истекающий от ран,
война – нацистским дань богам,
и время – где закат багрян
и черноземьем в ноги постлан.
Я так хочу весны иной,
чтоб только – мир вокруг. И точка!
Пусть шарик крутится земной.
И у реки – в тиши родной,
внезапно – прямо надо мной
пусть
лопнет
ивовая почка.
***
Над огромным сердцем Родины
без зазренья, без стыда,
сатанела, кукловодила,
хороводила беда.
Время замерло от ужаса,
превращаясь в дым и прах,
но рождалось в людях мужество,
пересилившее страх.
Заслонив собой любимое,
гибли лучшие из нас.
Смерть делила неделимое,
неизбывной становясь.
Смерть дымилась и охотилась
на родных, на молодых…
Матерь Божья, Богородица,
помолись же о живых,
злу верни неотвратимое,
кукловодов не жалей,
отпуская в вечность синюю
клин скорбящих журавлей.