Нужно понимать, что в Берлине существует не один город, а множество, наложенных друг на друга. Как страницы в книге. Каждый из этих городов имеет свои законы, свои маршруты, своих обитателей. Попасть из одного города в другой можно разными способами. Лучше всего воспользоваться путеводителем. Но если вам не посчастливилось его заполучить, остается самое верное – заблудиться.
Сначала я поехала на U7 — желтой ветке запутанного берлинского метро, считая сосредоточенно станции: Fehrbelliner Platz, Konstanzer Straße, Blissestraße... На Adenauerplatz необходимо было, как указывал навигатор в моем телефоне, выйти из метро и пересесть на автобус с номером 101. Я поднялась по эскалатору, вышла на улицу и застыла, пытаясь сориентироваться в незнакомом пространстве.
Ноябрьский туман, седой и плотный, размывал очертания домов, нестройно хороводящих вокруг площади. Было сыро и холодно. То и дело накатывал дождь. Ноябрь в Берлине - вообще самый отвратительный, мерзкий месяц. И не только потому, что дни укорачиваются до предела, солнце уходит из города в октябре и возвращается только к апрелю, и поэтому несколько месяцев кряду живешь с ощущением, что дня не существует совсем. Но и потому, что люди начинают переодеваться в серое и черное, заворачиваются, как гусеницы, в свои коконы и бегут себе, бегут, мрачные, сосредоточенные на чем-то непостижимом.
А еще ноябрь - месяц самоубийц. Это так сильно приросло к Берлину, что город уже не помнит, когда перещеголял другие европейские столицы по количеству наглотавшихся веронала, отравившихся газом или сиганувших с моста в холодную Шпрее.
Хотя все тут располагает. Город укутан в плотное одеяло туч, которые, кажется, навсегда приклеились к небу. Голые липы на Unten-der-Linden маются на промозглом ветру. У станций метро клубится пар из вентиляционных решеток, не в силах удерживать остатки тепла в подземелье. В старом парке Tiergarten статуи, голые и промокшие от ноября, кажутся особенно одинокими и жалкими в жидком редколесье. Вокзалы дышат чугунным отчаянием. Грудными, низкими голосами гудят поезда, уносящиеся куда-то в неизвестность. И так от всего этого тоскливо, так ломит голову, что человеку вообще не хочется выбираться из своей норы в этот обморочный, злой город, не хочется впитываться в серо-черную метущуюся толпу.
Но в тот день у меня была договоренность: поехать по адресу к супружеской чете немцев, решившей обучать своих мальчиков-близнецов русскому языку. Платить собирались сразу за двоих. И я, чувствуя пусть не большие, но спасительные деньги, отправилась к ним. Автобус №101 обещал довезти меня до Kurfürstendamm, а там до нужного места было уже рукой подать. В салоне толпились. И хотя на каждой остановке выходило немало людей, но входило еще больше. Все они гортанно перекликались избыточно-согласной, наждачной немецкой речью. Пахло мокрым мохером и горьким кофе из бумажных стаканчиков. Сидевший рядом со мной молодой человек с аккуратным, но совершенно лишенным красок лицом изучал светящийся прямоугольник мобильного телефона, и блики экрана придавали ему нечто инфернальное. Напротив меня – молодая турчанка с фиолетовыми, как влажная сирень, волосами под черной бархатной шляпой и краем платья, выскользнувшего из-под строгого пальто разрисованными желтыми цветами, дремала, прислонившись к стеклу елозившим по мокрому крепким, покатым лбом. Отвисшая от сна нижняя, толстая губа турчанки подрагивала в такт покачиванию автобуса, и подтянулась к сестринской верхней только тогда, когда водитель, невидимый фокусник синхронного общего движения, подбросил унылую слякоть за окнами, пропуская на пешеходном переходе молодого развозчика еды на велосипеде в избыточно ярком оранжевом плаще. На остановке у KaDeWe вошла колченогая старуха с маленькой, такой же нескладной, как и она сама, собачкой, помесью крысы и пуховки для пудры. На следующей остановке в автобус ввалилась насекомая стая японских туристов с черными жуками-фотоаппаратами. Мне было скучно. И наблюдая за всеми, кто мог меня хоть чем-то развлечь, я не сразу заметила, что район, через который вез автобус, становился все больше и больше незнаком. Я сверилась с навигатором в телефоне. Он продолжал настаивать на маршруте №101. Может, я села в неправильном направлении, а ехать было нужно в противоположную сторону? Расталкивая японцев, я пробилась к выходу. Автобус остановился, и меня выдавило из его прелого, душного нутра. Я очутилась на случайной остановке вместе со смутным ощущением какой-то упущенной мной детали, почти что сбежавшего воспоминания, но теперь округлившегося во мне и поскакавшего прытким, внезапным мячиком: точно такой же автобус, с точно такими же пассажирами я видела накануне во сне и так же, из-за какой-то нелепой ошибки, вышла из него на случайной остановке. А что потом? Из сна я ничего больше не помнила. Снова достала телефон. На этот раз навигатор, сбитый с толку, показывал, что до нужного адреса на Passauer Straße придется добираться иначе - на U3.
Я потащилась на станцию. В отличие от автобуса, вагон U-Bahn оказался совсем пустым. Его потащило в гулкую дыру туннеля, и за окнами потянулась скучная чернота, прерываемая на тактах вспыхивающими огнями станциями. Названия на указателях двоились. Намаявшись, я хотела спать. И желание познакомиться с немецкими близнецами убывало. На Spichernstraße я пересела на U9. Потом - снова на автобус, в котором поняла, что опять еду не туда. Проклиная навигатор, я снова выскочила на улицу, теперь уже в совершенно не угадываемом месте. Район выглядел старым, как будто совсем не тронутым послевоенными реконструкциями. Мой телефон почти разрядился, и последние проценты батареи намекали, что без навигатора, пусть даже и такого бездумного, я в этом городе потеряюсь совсем.
Можно было, конечно, поймать такси. Точный адрес Passauer Straße с указанием индекса - все, как любят дотошные немцы - был написан у меня на бумажке, которая надежно лежала в кармане пальто. Но денег, уже истраченных на ошибочные переезды, почти уже не было. Поэтому до ближайшей станции S-Bahn я пошла пешком. Навигатор услужливо подсказывал, что она совсем рядом.
Спотыкаясь на неровной берлинской брусчатке и проклиная ни в чем не повинных близнецов, я стала кружить по узким улочкам и сворачивать то там, то тут, пытаясь хоть как-то определить совпадающее с навигатором направление. Однако дома вокруг меня становились все более странными: уже не типично берлинские Altbau с эркерами и витражами, а как будто перенесенные из другого города - с покатыми крышами, стенами, выкрашенными густой терракотой, и полустертыми вывесками готических шрифтов.
В какой-то момент до меня стало доходить, что я окончательно заблудилась. Телефон, на мгновение зависнув и перестав откликаться на мои запросы, погас. В отчаянии я остановилась. Туман сгущался, наползая на город какими-то однотипными декорациями. Пора уже было сдаться: бросить поиски Passauer Straße и хотя бы из приличия позвонить ожидавшей меня напрасно немецкой чете, извиниться. Но телефон умер. И единственное, что я могла теперь сделать – это искать место, чтобы зарядить этот треклятый телефон. Свернув за угол, поняла, что это - уже третий раз, когда я натыкаюсь на облупленную охряную стену с граффити и рисунком какой-то исполинской головы, из которой разлетались латинские буквы.
Все люди, приехавшие однажды в Берлин и потерявшиеся в нем, делятся на три категории: те, кто знает дорогу, те, кто думает, что знает дорогу, и те, кто понял, что заблудился. Первые никогда не находят ничего нового. Вторые постоянно опаздывают на встречи. Ну а третьи… Что остается этим третьим, если они уже сдались и просто мечутся по лабиринту города в надежде отыскать хоть какой-нибудь намек на спасение? Я не знала, потому что была в этом районе города первый раз. Туман забивался в трещины темнеющих улиц и, как умелый садовник, подрезал верхние этажи домов и деревья. Фонари с жидкой берлинской желтизной тоже тонули в тумане и становились бесполезными для любого прохожего.
Где-то вдали прогрохотал поезд. S-Bahn? U-Bahn? Региональный? Было не понять. Звук с мелкой дрожью рассыпался в молочной мгле. Я посмотрела на часы. Определенно, те, кто ждал меня на Passauer Straße, уже потеряли терпение или вообще бросили ждать, решив искать себе нового репетитора. Или еще пытали судьбу? Звонили мне по телефону, не зная о том, что он мертв. Все было против меня. Все затаилось как будто в ожидании Минотавра.
В тумане послышались шаги. Но определить, с какой стороны они ко мне приближались, я не могла. Остановилась, прислушалась. Шаги процокотали мимо и стихли. Где-то заскулила собака - безнадежно, тоскливо, запертая наверняка в пустой квартире. Дернулся в своей узкой шахте вызванный кем-то лифт. Снова прогрохотал поезд. И только теперь я поняла, что не помню даже того, в каком направлении шла от оставшейся в тумане станции метро. Город как будто нарочно спрятал от меня все подсказки и указатели. Ни одного знакомого ориентира. Только безверхие тени многоэтажек и невидимые прохожие, пугливо нырявшие в жирное молоко тумана. Кто-то как будто играл со мной в игру. Стоило пойти направо - и улица гуттаперчиво изгибалась непонятно куда и скручивалась в кольцо безымянного закоулка, налево - и меня снова безжалостно упирало в глухую стену дома. То тут, то там проступали неоновые пятна подъездных вывесок, искаженных влажным и плотным воздухом: турецкая денерная, спертый от табачного смрада Späti, заколоченный видеопрокат. Опять – грохот поезда. Откуда он доносился? Туман топил звуки, съедал направление, путал верх и низ. Я попыталась пойти на звук. Но он в то же мгновение размножился эхом, метавшимся, как теннисный шар, между домами, дробился и тоже обманывал. Я шла и думала: наверное, для каждого, приезжающего в этот странноприимный, расколотый, как фарфоровое блюдце, город, город-Doppelherz, существует, как минимум, два Берлина: один - нанесенный на карты навигаторов, пронумерованный, классифицированный, размеченный правильными маршрутами поездов, и другой - тот, что прячется за всеми этими дотошными цифрами и названиями, а на самом деле – обманывает, дурачит. Он - существо с лицом, которое ты не знаешь и, быть может, не узнаешь вообще никогда, фата-моргана с его прусской строгостью и богемной свободой, королевским величием и андеграундом. Через него император Вильгельм торжественно шествует, обходя владения – от парадных проспектов до эмигрантских трущоб, от изысканного барокко до послевоенных построек с его убогим соц-артом. Затеряться в этом городе просто. Слишком просто, чтобы не остаться собой. Город-слоеный пирог, ускользающий, призрачный, он трансформируется, но при этом бережно хранит следы всех своих перевоплощений. Город-палимпсест, в котором каждый оставляет себя поверх предыдущих, но не стирает их под собою. И как тут не потеряться, как не раздвоиться вместе с ним?
Вдруг из белесой мглы на углу улицы вынырнул спасительный зеленый крест аптеки, будто бы город наигрался и решил наконец сжалиться, отпустить меня. Я остановилась у тяжелой деревянной двери с медной ручкой в виде рогатой бычьей головы. Над входом светилась старомодная вывеска «Cafe». Через мутные, запотевшие стекла я разглядела внутри желтый свет нескольких одинаковых настольных ламп. Там кто-то был. Кофейня, если это и правда кофейня, была открыта. И, может, там смогут помочь оживить мой мобильный?
Я толкнула тяжелую дверь. Она поддалась с неохотой. Звякнул лениво колокольчик. В лицо пахнуло теплом и ароматом свежемолотого кофе, корицы и чего-то еще. Эти запахи, перемешавшись с исподней сыростью комнат и воздухом, натопленным от старых чугунных батарей, создавали странную атмосферу запущенности и старины. Помещение было совсем небольшим: пять или шесть прямоугольных столиков на чугунных рюмочных ножках, высокие окна с витражными вставками, где синие и золотые стекляшки складывались в узор из ар-деко цветов и листьев. Вдоль стены тянулась банкетка, обитая темно-зеленым бархатом, целлюлитно-продавленным и истертым на своих сгибах до блеска. В простенках между окнами перемигивались зеркала в тяжелых бронзовых рамах. В их глубине отражались и множились электрические светильники, стилизованные под газовые, с матовыми плафонами в виде полураскрытых тюльпанов. В углу - допотопная кофемашина, начищенная до серебряного сияния. Рядом - стеклянная витрина со всякими пирожными, томившимися под кипельным кремом.
Посетителей почти не было. В глубине кофейни сидела молодая парочка в каких-то затасканных гэдээровских куртках, прикупленных явно на блошином рынке. Через столик от них - замусоленный, дряхлый старик. Такие обычно спят под городскими мостами. Но этот сидел тут и запивал чаем пирожное. Стало быть, деньги водились. Он тоже был как-то странно одет: поношенное пальто нелепого военного покроя с широкими плечами и поднятым, словно от ветра, двубортным воротником. На голове его было натянуто сильно выгоревшее американское кепи. У самого окна сидел еще один посетитель - немного щеголеватый немец средних лет, осанистый, аккуратный, читавший газету Berliner Tageblatt. Сам хозяин кофейни, занимая работой руки, что-то сосредоточенно тер за своей стойкой, рядом с причудливо-старомодным кассовым аппаратом.
На ходу, доставая из сумки зарядное устройство от телефона, я подошла к хозяину, по-немецки спросила, не сможет ли он мне помочь. Ни молодая парочка, ни старик даже не повернули ко мне головы. Зато немец, сидевший у окна, расслышал мой корявый выговор, с интересом выглянул из-за своей газеты и, поймав растерянный встречный взгляд, снова спрятался. Хозяин показал мне рукой на розетку в стене. Я стала копошиться с зарядкой, ткнула ее в розетку, но телефон по-прежнему не оживал. Видимо, ему нужно было какое-то время, чтобы просохнуть и отогреться.
Я присела за свободный столик. Стянула с себя окончательно вымокшее пальто. Осмотрелась. Откуда-то из глубины комнаты, едва различимый, елозил мотив старой немецкой песенки, которую когда-то пела Клер Вальдофф. У меня дома была ее пластинка, купленная для коллекции на развале Museumsinsel. Поэтому я сразу узнала ее хриплый, немного насмешливый голос и удивилась, что в этом городе кто-то еще хранит такую старую, столетней давности рухлядь. На стенке негромко тикало. Иногда позвякивали чашки с блюдцами - видимо, от вибрации проезжавшго где-то поезда.
Немец у окна снова опустил газету. Свернул ее и положил неторопливо на стол. Потом снял очки, протер их салфеткой. В этом жесте была какая-то завораживающая тщательность: сначала одно стекло, потом другое, потом обе очечных дужки. Очки его были несколько старомодны, в тонкой металлической оправе. Протерев, немец нацепил их обратно на нос, уставился на меня. И тогда я, повинуясь внезапному импульсу, встала и подошла к его столику.
- Простите, - начала я снова на своем корявом немецком.
Немец кивнул.
- Вы не подскажете, как мне отыскать один дом? Я ищу дом на Passauer Straße. Дом с булочной…
Улыбнулся.
- У вас такой вид, - сказал он вдруг на безупречном русском, - будто вы заблудились не в городе, а в каком-нибудь страшном лабиринте.
Его голос прозвучал с легкой иронией, но без насмешки.
- Да, - перешла я с облегчением тоже на русский. - Заблудилась. И опоздала. И телефон разрядился. И навигатор не работает.
- Навигатор? - он приподнял бровь, но сразу же спохватился. - Ах да, конечно. Эти ваши электронные проводники.
Теперь я с удивлением уставилась на него.
- Да вы присаживайтесь, - неожиданно ловко снял он напряжение разговора. – Я конечно же знаю, что это за улица.
Он снова улыбнулся мне и указал рукой на место напротив себя.
- Знаете? – обрадовалась я и загремела предложенным стулом. – Тогда вы, наверное, сможете мне помочь?
Не ответив, он откинулся на спинку стула, жестом подозвал хозяина и заказал нам две чашки кофе.
- Признаться, - сказал он мне уже без иронии, – я люблю бродить по этому городу, изучать его топографию. Правда, совсем с другими проводниками.
- Каким же? - заинтересовалась я.
Он пожал плечами, как будто собирался выдать и так известный ответ.
- Память, интуиция, случай.
Я криво усмехнулась.
- Ну... те еще, знаете, проводники, если я заблудилась даже с этим…
И кивнула в сторону моей зарядки. Он покачал головой.
- Случается, что самые интересные открытия совершаются именно тогда, когда сбиваешься с нужного маршрута.
Я поморщилась:
- Может быть. Но сегодня я планировала прийти вовремя на встречу с учениками.
Он оживился.
- Вы репетиторствуете?
- Да. Точнее, ехала в первый раз. К немецкой семье на Passauer Straße.
- Любопытно, - он слегка улыбнулся. - Я тоже давал уроки в этом районе. Сводил, скажем так, концы с концами.
Он сделал паузу и как-то странно, испытующе посмотрел на меня.
- Но с этим, надеюсь, покончено. Теперь я занимаюсь переводами. И пишу.
- Пишете?
Он кивнул как бы между прочим.
- Берлин располагает к тому, чтобы писать. Вы не находите? Особенно в такие промозглые дни.
Хозяин принес на подносе кофе. Мой собеседник придвинул к себе чашку и стал размешивать в ней сахар, держа ложечку каким-то причудливым образом - тремя пальцами, как держат перо. Я тоже сделала маленький глоток. И тут же стало тепло.
- Так вы писатель?
Он усмехнулся.
- Я - коллекционер.
- Интересно. И что вы коллекционируете?
Он снова не ответил, посмотрев в окно на уплотняющийся туман.
- Знаете, - сказал доверительно, - что самое удивительное у этого города? Его способность прятать и открывать, рассеивать и соединять. Вот смотрите: вы заблудились и оказались здесь, в этом кафе, где я очень люблю бывать. Скажете, это случайность?
Я пожала плечами.
- Меня вообще не должно было тут оказаться. Просто я заблудилась и зашла в это кафе. А на самом деле мне нужно на…
- Passauer Straße, дом с булочной, - перебил он немного раздраженно, как будто расстроился от того, что я не поддержала его мысль о неслучайности нашей встречи. – Вам тогда не нужно было сворачивать на углу, у аптеки. А нужно было пройти мимо дома с зеленым эркером. Там еще бронзовая табличка на фасаде с именем какого-то зубного врача. Кажется, его фамилия Вайнер. Или что-то вроде этого.
Сосредоточившись, он начал водить указательным пальцем по столу.
- Потом будет длинный дом с колоннами у входа. А через дом - та самая булочная. Отсюда можно сесть на трамвай и доехать по Kurfürstendamm – прямо туда.
Он говорил, слегка растягивая гласные, и что-то в его интонациях казалось мне неуловимо знакомым, будто бы я уже слышала где-то этот голос. Но где?
- Вы ведь недавно сюда переехали? - спросил он, внимательно глядя на меня поверх очков.
Я собралась ответить, но он опять перебил.
- Я сразу узнаю тех, кто приехал недавно. У всех одно и то же выражение растерянности перед городом, перед странными названиями улиц и запутанными маршрутами трамваев.
Я нахмурилась. В этой части Берлина давным-давно не было никаких трамваев, уж тем более на Kurfürstendamm. Только офисы и жилые дома.
- Вы уверены? – спросила я осторожно.
Он с удивлением уставился на меня.
- В чем?
- В том, что здесь есть трамвай, - добавила я еще осторожнее.
Парочка молодых вдруг громко расхохоталась и стала шумно звать к себе хозяина. Он, несколько неуклюжий, в своем добросовестно отбеленном, длинном фартуке, заторопился к ним, лавируя между стульями.
- Разумеется! – округлил глаза мой собеседник. - Я езжу на нем в библиотеку. Там такая чудесная фройляйн Розенталь! Она всегда откладывает для меня свежие русские газеты...
- Свежие русские газеты?
Я смотрела на него не мигая. Казалось очевидным, что с одним из нас что-то не так. Но в подтверждение своих слов он молча придвинул ко мне газету, которую до этого читал сам. Я уставилась на измятый на сгибах газетный лист, мелко испещренный типографскими литерами. Непостижимо… Какие-то полчаса назад я была уверена, что человек, сидевший у окна, читал немецкую периодику. Но теперь прямо передо мной лежал свернутый вчетверо газетный лист с совершенно четким набором кириллических букв. Я протянула руку к газете, взяла ее. Бумага была плотной, чуть желтоватой. Шрифт непривычный, с характерными дореволюционными «ятями». В правом верхнем углу была обозначена дата «ноябрь 1924 года». Пальцы мои задрожали. Не может быть. Просто не может быть. Этот странный человек просто решил разыграть меня, заставить поверить в какую-то его дурацкую шутку. Однако газетный лист был совершенно материален. Я чувствовала его фактуру, видела, как бумага шершавится, замятая на углах.
За окном прогрохотал трамвайный вагон неяркого канареечного цвета. Остановился прямо напротив окна кофейни, выпустил пожилую пару с огромным черным зонтом и большой корзиной с какими-то баночками. Потом, тренькнув, тяжело дернулся и покатил по улице дальше. Чашки и блюдца в кофейне нежно зазвенели опять. Я медленно перевела взгляд от окна обратно к моему собеседнику. Он вел себя вполне естественно и непринужденно. На мгновение мне показалось, будто путаю что-то я, будто это мой собственный мир - это странная декорация, а реальность моего собеседника - подлинная, настоящая.
- Ну а вы что-нибудь пишете? - спросил он, пристально глядя на меня.
Я растерялась.
- Ничего серьезно. Только воспоминания. Пытаюсь разобраться в том, что никак не могу понять.
- Что же?
- То, как можно, оказавшись вдруг по другую сторону границы, в одно мгновение отказаться от своей прежней жизни, превратить ее во что-то ненастоящее, вроде сна...
Он помолчал, разглядывая меня, словно взял на это дополнительную попытку.
- Это интересно. Через воспоминания проступает время, - улыбнулся он, но как-то грустно. – Вы когда-нибудь замечали, как причудливо перепутываются события? То, что произошло каких-то полчаса назад, кажется безнадежно ушедшим, навсегда ускользнувшим от нас. А случившееся давно, совсем давно, может обрести вдруг пронзительную ясность настоящего, живого. Где именно нас больше – тогда или теперь? И что перепутывает все эти события? Или кто?
Старик в военном пальто и кепи доел наконец свое пирожное, призывно вытянул руку и попросил у хозяина чаю еще.
- Иногда мне кажется, что время не желает быть пойманным и разоблаченным, - распалялся мой собеседник. - Как бы мы ни пытались. Потому что мы для времени – только крошечные части его непостижимой коллекции, короткие отрывки бесконечного повествования, из которых он складывает только ему известный пасьянс.
Он достал из внутреннего кармана своего потертого твидового пиджака несколько сложенных вместе картонных карточек. Помешкал, перебирая карточки пальцами.
- Вот, например...
Выдернул из колоды одну из карточек. Прочитал:
- Трамвай №17. Утро. Он садится по правую руку от водителя, чтобы быть ближе к тротуару. Прижимает к ребрам черный портфель и вытягивает ногу в задрипанной полосатой штанине под супротивную лавку. Платя за билет, он замечает, что слева от прохода сидит, задремав под черной бархатной шляпой, женщина в легком платье, разрисованном яркими желтыми цветами...
Покопался. Вынул еще одну карточку:
- Или вот, мне это нравится: дребезжит фургон с ящиками на крыше, в ящиках изумрудно поблескивают ровные ряды пустых бутылок, собранных по кабакам. Молодой пекарь проехал на трехколесном велосипеде. Есть что-то ангельское в человеке, осыпанном мукой и одетом во что-то нелепо оранжевое…
Он многозначительно посмотрел на меня и вынул из колоды третью карточку:
- А вот, совсем из недавнего: на остановке у KaDeWe входит колченогая старуха с маленькой, такой же нескладной, как и она сама, собачкой, помесью крысы и пуховки для пудры. На следующей остановке в автобус вваливается шумная толпа японских туристов с камерой обскура…
Мне стало вдруг душно. Как? Как он это сделал? А главное, когда? И, пытаясь сохранить хоть какое-то самообладание, перебила его:
- Никакая не камера обскура…
Он споткнулся на чтении:
- Что?
- Никакая это не камера обскура, - медленно, но с нажимом повторила я. - Фотоаппараты. Они вошли в автобус с фотоаппаратами.
Он снова посмотрел на меня поверх очков:
- Вы в этом уверены?
Я кивнула.
- Но ведь камера обскура – это куда интереснее…
Я не выдержала:
- Зачем вы это делаете?
- Что именно?
- Ваши карточки! Ведь там - не ваши воспоминания. Там выдумки. Дурацкие выдумки, которыми вы подменяете подлинное, живое. Протыкаете, как насекомое иголкой, пытаясь удержать его исчезающую подлинность.
Он медленно собрал карточки, аккуратно выровнял их края.
- А что есть подлинность, если разобраться?
- Но вы же... вы просто присваиваете чужие жизни!
- Нет, - он покачал головой. - Я просто пытаюсь удержать время. Разве вы не затем же пишете свои воспоминания?
Он замолчал и отвернулся от меня. Я почувствовала, что обиделся. Но еще больше - разочаровался, расхотел делиться со мной чем-то сокровенным, особенным. Просто сидел и как будто рассматривал что-то за стеклом.
Расплатившись, шумная парочка молодых выкатилась наконец из кофейни, хотя дождь за окном усилился, и капли на стекле стали размывать все сильнее и сильнее очертания незнакомой улицы, превращая ее в беспорядочный акварельный скетч. Старик в военном пальто по-прежнему сидел на своем месте. Мне даже показалось, что он уснул и вот так - неуклюже, устало сгорбившись - просидит здесь, в этом затхлом, как будто давно отжившем свое заведении, ближайшие лет сто.
Наверное, пора было уходить. Но застрявший на старой песенке хриплый голос Клер Вальдофф и разошедшееся по всему моему телу странное, сонное тепло не отпускало, лишали сил. За окном снова прогрохотал трамвай. Мой собеседник посмотрел на часы. Я заметила - вполне себе современные, кварцевые.
- Ну что ж, - сказал он с такой легкостью, как будто между нами не было никакого разговора. - Мне пора.
Он поднялся. Оставил на столе две новеньких, никелевых монеты. Чинно утрамбовал во внутренний карман пиджака и газету, и свои карточки. Не заметил, как одна из них выпорхнула случайно и спланировала прямо под стол. Неторопливо и основательно надел пальто, застегнулся на пуговицы. Остановился. Посмотрел на меня.
- А знаете, что я вам еще скажу?
Я смолчала.
- Не бойтесь заблудиться. Только тогда, когда вы окончательно потеряетесь, вы и отыщете что-то важное, что искали в действительности. Это лучше, чем исчезнуть в итоге без следа.
Он изящно надел на голову фетровую, совсем еще новую шляпу и вышел из кофейни. Над дверью слегка звякнул колокольчик.
Я обернулась на тех, кто еще остался. Ни старику, ни хозяину не было до меня никакого дела. Тогда я наклонилась, чтобы поднять оброненную моим собеседником карточку. Поднесла к окну. На ее аккуратно разлинованной поверхности был нарисован какой-то план: прямоугольники и квадраты улицы, а посередине крестик, указавший, вероятно, на нужный дом. Под рисунком торопливым, но аккуратным почерком было приписано: Passauer Straße. А чуть ниже - росчерк, показавшийся мне похожим на силуэт распластавшейся бабочки.
Я вышла на улицу. Дождь не унимался. Но было уже все равно – мое пальто безнадежно вымокло и в ноябрьской слякоти не грело совсем. Телефон ожил, высветив наконец карту навигатора. Но я, повертев его в руке, сунула зачем-то в карман. Следуя плану карточки, я без труда нашла нужный адрес. И им действительно оказался третий дом от угла, рядом с булочной. И там действительно проживала чета немцев с двумя белокурыми близнецами. Но все это было теперь совсем не важно.