***
Когда опускается ночь над твоей головой,
Огромное небо беседует внятно с тобой.
Над крышами всходит огней нескончаемый ток.
Затерянный в вечности, спит небольшой городок.
На дымы из труб лает в будке проснувшийся пес,
А космос глаголет огнем остывающих звезд.
И город молчит, завороженный ходом планет:
Кто смотрит из мрака? Кто сеет невидимый свет?
Но снова сквозь тучи приметит рассеянный взгляд,
Как чьи-то следочки на небе огромном блестят.
Пирог сотворив и посуду убрав со стола,
То, видно, соседка в поющую вечность ушла.
По снежной дорожке, по звездной колючей стерне
С тяжелою сумкой ушла на побывку к родне.
Дымит во всю вечность трубой там заснеженный дом.
Родня гулевает за снедью богатым столом.
Гремит телевизор которую вечность подряд.
Чадит керосинка. Сосульки на крышах звенят.
Гляжу я всю жизнь – наглядеться никак не могу.
Замерзший колодец. Дома в беловейном снегу.
Снегирь и синица осыпали иней с ветвей.
Следы и миры заметает снежок-легковей.
Все больше созвездий. Все больше неведомых снов.
Все больше над миром горящих огнями миров.
Земля шевельнется в пространстве, расступится тьма,
И мир неизвестностью сводит, как в детстве, с ума.
И мир искушает, огромностью тайны маня,
Прийти приглашает для жизни – тебя и меня.
Мы сходим с крыльца – прямо в снег и трескучий мороз.
И лает нам вслед житель вечного космоса – пес.
* * *
В кварталах – иней. В подворотнях – мгла.
Терпи! Терпи! До тайных слез, до пота.
Ты для любви и муки в мир пришла –
Исправить грех и вечность заработать.
Завез трамвай за тридевять земель.
В проулке темной страсти – дай мне руку!
Я счастьем не зову везенья хмель.
Я не зову несчастьем сердца муку.
Мне разум шепчет: «Позабудь и брось!»
Но есть во мне высокая свобода.
Прощаю миру все, что не сбылось.
Ищу и в безысходности исхода.
НИЩЕНКА С ГОЛУБЯМИ
На соборном дворе крыши белых церквей
Плавят золотом синь голубую.
Облепили убогую сто голубей –
Плечи, руки – поют и воркуют.
Восседают, как ангелы на облаках –
Божьей стае легко и счастливо
На корявых руках, на убогих платках,
На кофтенке, заштопанной криво.
Эта нищая жизнь пролгала, пропила,
В блуд ушла, в проходимца влюбилась.
Нагулявшись, бог весть от кого родила.
Нарожавшись, от горя топилась.
Из-за горьких кручин позабыл ее сын.
Хату отняли добрые люди.
А сегодня слетел голубеющий крин
Из-за туч на иссохшие груди.
И поют, и цветут небеса-голубень
Над смущенной судьбой бесшабашной.
Так всю жизнь ожидаешь обещанный день,
А увидишь спасенье – и страшно.
Вот и нищенка – вольно крылами шумит,
Недоступна мольбам и укорам.
С голубями в зенит поднялась – и летит
Прямо в рай над высоким собором!
***
Строил – вор, воровавший без меры.
Лил оклады – ослепший старик.
Горький пьяница, пропивший веру,
Благодатный расписывал лик.
В новом храме, построенном наспех,
Наспех – юных венчают на брак,
Крестят – наспех, соборуют – наспех,
Отпевают – неведомо как.
Храм сияет в отравленных водах
Златоверхою шапкой своей,
И, дичась, отступает природа
От его облученных камней.
Мира страшного слепок мгновенный!
За какой же избыток души
Как стрекозы, легки твои стены,
Как цветы, купола хороши?
И кому по велению свыше
Нищий мальчик поет в снегопад,
Что Христос не разбойникам книжным –
Всем блудницам и мытарям брат.
***
Охряный клён. Горящее окно.
Старинный парк в дождях, летящих мимо.
Легко вздохнешь – как все сотворено!
И сразу вспомнишь ясно – все отнимут!
Все не твое – и тело, и душа,
И тихий взгляд рассеянный влюбленный,
И этот мир, что падает, дрожа,
Куда-то в свет осенним красным кленом.
О, кто ты есть, как оказалась здесь,
В горячей вспышке памяти мгновенной
На краткий миг припомнив все, что есть,
В старинном парке на краю вселенной?
А замысел так странен, так велик,
Ответ так прост – ты знала не его ли?
Но ни одна из самых мудрых книг
Не заглушит в груди горячей боли.
Как в детстве, листья соберешь в букет,
И дождь вплетешь в мечты с пристрастьем к чуду.
И вспомнишь всех, кого на свете нет.
А губы вдруг прошепчут – значит, будут!
Гори, Россия, охрой и сурьмой
В косых дождях, в кленовых вихрях тлена.
По гибельной задумке золотой
Ты, как и всё, божественно мгновенна!
ЛЕГЕНДА О ФЕОДОРЕ ТОМСКОМ
И шагал нищий царь по холмам от зари до зари,
Бросив царство и трон, за Россию и душу молиться.
Ибо дивно смиренны в своем покаянье цари.
Как же, Господи, нам, окаянным и злым, не смириться?
Государь Александр,
тихий старец Феодор Кузьмич!
Что певали тебе чернотропы, петляя по склонам?
Ты Париж победил, тайну Зверя посмевши постичь!
Ты Европой прошел за Антихристом-Наполеоном!
И шептался народ: «Царь не умер тогда во дворце,
А с котомкой побрел по глухим каторжанским дорогам.
Сам – такой же, как мы, но в невидимом царском венце –
Ибо кто-то же должен молиться за Русь перед Богом!»
И светила заре о бродяге безвестном заря,
И стелились под ноги шелковые мхи калаужин,
Потому что Россия веками искала царя,
Чтобы шел, как Христос среди нищих –
другой ей не нужен!
И пришел он в Сибирь – помолиться на вечном снегу.
Что Париж и Лицей – Богу кроткому этого мало!
И Пресветлая Троица в солнце явилась ему*,
И за подвиг святой – бесконечную жизнь даровала.
Если встретишь бомжа – высоченный, с мешком и клюкой,
У ларька на шоссе, у моста на железной дороге –
Сразу спросишь, узнав:
«Боже правый, а кто там такой?
Может, царь Александр, что не умер тогда в Таганроге?»
Он посмотрит на нас – и попутным огням голоснет.
И исчезнет в огнях, повенчавшись с морозом и тайной.
И увидишь сквозь снег: над заводами солнце встает,
И три ангела в белом сквозят над замерзшей окрайной.
А в канавах бомжам снится вера на все времена –
То шоссейка гремит, то проселком петляет дорога,
И Россия плывет за холмами –
святая страна,
Где цари и бродяги равны перед Господом Богом.
***
Мешались в кронах птичий шум и гам.
Ползли в траве цветные арабески.
Я говорила с миром по душам,
Когда поговорить мене было не с кем.
Вот разве что услышат вихри туч
И резко потемневшая природа,
Когда ныряют сосны с желтых круч
В бурлящий, черный омут небосвода.
Вот разве дождь – секущий, проливной –
Прошел – и нет. И липнет к телу платье.
Вот разве сини сноп над головой.
Откуда появился – без понятья.
А мне казалось – блики на стволах,
Ромашки и плюща седые плети
Лепечут что-то важное впотьмах
И говорить научатся, как дети.
Они глядят, у тропок вставши в ряд,
И ждут с упорством, нам не представимым,
Когда же с ними вдруг заговорят,
А не пройдут, как прежде, молча мимо.
Мне чудилось, что нужно примирить
Лесов и трав мятущиеся души.
И я дожди учила говорить.
И я цветы учила жадно слушать.
И изменялась в кронах сосен речь.
И, тучам в шумных кронах не переча,
Я замолкала до грядущих встреч.
А дождь шумел в пространстве междуречья.
И впрямь – что толку возражать дождю
Или фиалке в брызгах рыжей хвои,
Когда они бормочут в даль твою
Лирическое что-то, дождевое?
ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ
Лошадь старая. Черны глазницы.
Челку трогаешь – зябнет рука.
Лошадь чутко смежает ресницы,
А во взгляде – такая тоска!
Дед-крестьянин в катках-сапожищах,
С рваной торбой великих судеб.
В магазине пустующем нищем
Только спички сырые и хлеб.
Лошадь глаз влажноватый скосила,
Хлеб с ладони снимает губой.
Мама шепчет: «Увозит Россию
Эта лошадь под старой дугой».
Над сугробом лежалого сена
Дед поет среди мерзлых овчин.
Катят сани по снежной вселенной,
Покидая пустой магазин.
Я смотрю сквозь морозы и слезы.
Завороженный плавится взгляд.
На дороге навозные розы,
Как кострища тевтонцев, дымят.
Миг – и, черной беды не осилив,
Даль сомкнется под старой дугой.
Не шепчу я: «Куда ты, Россия?» –
Я не знаю России такой!
Но кричит глуховатый крестьянин
И вожжами о воздух звенит,
И ныряют в сугробинах сани,
И смыкается снежный зенит.
***
Темное небо. Провал в неизведанный мрак.
Мысль неземная таинственно напряжена.
Над косогором качается огненный мак.
Думают сосны. Тревожная светится мгла.
Что там стряслось? За леском закричала желна?
Что там случилось с таинственной жизнью моей?
Дизель прошел? Одинокая зрелость пришла?
Встану на темном крыльце посредине скорбей.
Чутко услышу, как падают капли на жесть,
И приучив к неземному простору печаль,
Хвои вдохну и отвечу вселенной – я есть! –
Вечному небу раскрыв соразмерную даль.
Дышится вольно на звездной околице трасс.
Каждой былинке написано здесь житиё.
Снова ты думаешь, сильное Небо, за нас,
Быть иль не быть нам? – и властно диктуешь своё.
Верно, что ты, наделяя судьбой свою дочь,
Чувствуешь то же, что люди Земли искони?
Гляну с крыльца – во всю древнюю долгую ночь
Звездной Психеи горят роковые огни.
Знаю тебя, как себя, вечный морок души.
Кто ты там – хаос иль космос за облаком хвой,
Милуй, карай – только звезды гасить не спеши.
Вся я раскрылась – и молча стою пред тобой.