Вся действительность – об этом, в каждый миг, во все века.
Между Сциллой и Харибдой плющат, давят, спасу нет.
Между Сциллой и Харибдой щель мгновенна и узка.
Надо быть крылатой птичкой, пролетающей в просвет…
Юнна Мориц
Мир казался Свете разбитым сосудом, из которого вытекла живая вода. На его разрозненных фрагментах ещё угадывался знакомый рисунок – узоры привычных с детства понятий и представлений – но они уже не складывались в единое целое. На дворе было начало 90-х: перестройка общественного здания и сознания, капитализация всей страны, безнадёжность безденежья. Сначала потерял работу отец, потом мама. Все семейные сбережения сгорели в инфляционном пламени. Друзья отделились ментально и отдалились в поисках новых воплощений, соответствующих требованиям времени. Света духу времени не соответствовала и менять себя не хотела. Аспирантуру, впрочем, пришлось оставить и устроиться на скучную редакторскую работу за «шагреневые» рубли. Дома было не веселее: убитая хрущёвка-скворечник с захламлёнными смежными комнатами, мама-всегданавзводе и отец-всегданавеселе, потерявшие ориентир в пространстве.
Светина личная жизнь была такая же нервная и всклокоченная, как и всё вокруг. Пазлы трудных обстоятельств и сложные узоры чувств не складывались в одно целое. Запутанные отношения с искусно ускользающим молодым человеком по имени Вадим, тайные встречи в чужих квартирах, мимолётность краденого счастья напоминали разведение костра на кочующей льдине. Льдисто-огненные отношения дарили Свете богатую палитру эмоций, отвлекали от унылой повседневности, но с житейской точки зрения были бесперспективны. Вадим давно пребывал в позолоченной клетке брака и не стремился на волю. А холостые особи мужского пола, достойные Светиного внимания, не выстраивались в очередь просить руки бесприданницы обветшавшего 20-го века.
Ничто не предвещало смену ролей и декораций в заигранном спектакле отечественного сюрреализма, когда на горизонте вдруг возник заморский принц на белом коне. Ну, может, и не такой уж принц, и конь, если приглядеться, был серый в яблоках, но на фоне невзрачных мужчин, окружавших Свету, иноземец выглядел представительно. Звали его Ян и прибыл он в Москву из Швеции внедрять в зачаточный российский капитализм новые европейские технологии. Тут изобретательная судьба и подстроила ему ловушку: шведский подданный был сражён наповал своевольной стрелой Амура – потерял голову от любви к русской красавице.
Они познакомились в маленьком уютном кафе «Вивальди» на Патриарших прудах. Ян навсегда запомнил тот особенный, выпавший из времени и пространства, день. В кафе тихо колдовала скрипка, за окнами невесомо кружились осенние листья, подавали ароматный кофе с миниатюрными пирожными. А напротив сидела длинноволосая зеленоглазая фея, улыбалась загадочно, что-то рисовала в воздухе нежным голосом, он толком и не понимал что, просто смотрел и любовался. Яну казалось, что он попал в сказку – реальность тоже похорошела, преобразилась, сделалась ярче, как будто на неё наложили лёгкий грим.
После кафе гуляли вокруг Патриарших прудов, красиво серебрившихся на холодном закатном солнце, потом бродили по тихим московским улочкам и переулкам, удивлённо приподнимавшим бровь на звуки английской речи. Свете было на удивление легко с этим вежливым, элегантно угловатым, долговязым шведом-инопланетянином. Он был совсем не похож на русских мужчин – другой язык, другой мир, сложенный из незнакомых образов и понятий. И при этом Свете казалось, что Ян чувствует её как никто другой и понимает с полуслова. Ей захотелось войти в его мир, как в незнакомый город, изучить геометрию улиц, архитектуру и историю. Их желания совпали. Ян тоже хотел проникнуть в загадочный мир прекрасной незнакомки, столь отличавшейся от шведских женщин, в которых не было такого пленительного обаяния и чарующего магнетизма – ни к одной из них не потянулась его душа. Здесь же, в загадочной Московии, за один вечер с Яном произошла удивительная метаморфоза: из обычного шведа он вдруг превратился в героя легенды или саги, в трубадура, способного на подвиги ради прекрасной дамы. Когда-то в школе он читал о трубадурах и галантных кавалерах, обо всём этом, по выражению шведов, «сладком любовном киселе». Но и представить себе не мог, что сам может впасть в амурную пылкость, что подобные чувства способны переселяться из области поэзии в реальность.
Ян проводил сказочную фею до дома – до унылой облезлой пятиэтажки с кособокими балконами, напоминавшими постаревших птеродактилей, и обнял у тёмного зева подъезда, ведущего в беспросветный неуют – Света уже и не помнила, когда тут в последний раз горела лампочка. Она неожиданно расплакалась, стала похожа на растерянного ребёнка. Ян гладил её по голове, целовал в прохладные волосы, пахнущие ванилью и дождём, повторял: всё будет хорошо.
Они стали встречаться каждый день. Ян заходил за Светой на работу, и они допоздна гуляли по старой Москве, неохотно примерявшей на себя одеяние новой эпохи. Пёстрые, безвкусные рекламные плакаты-однодневки смотрелись на старинных улицах как дешёвая бижутерия на царственной особе. Зато открывали двери новые уютные кафе и рестораны на любой вкус – дорогие и дешёвые, шумные и тихие, в образе ретро и в стиле модерн. В Союзе таких заведений не существовало, как и понятия «малый бизнес», который, надо отдать ему должное, значительно обуютил постперестроечную жизнь.
Появлялись в Москве и новые развлечения – казино, дискотеки, ночные клубы, но Яну и Свете больше нравилось старое доброе кино: они с удовольствием пересмотрели весь текущий репертуар в кинотеатре «Художественный» на Арбате. Ян почти ничего не понимал по-русски, но это не имело значения – главное, Света была рядом. Он растворился в ней, не мог дышать без неё. Рядом с ней мир становился другим – ярче, содержательнее, многозвучнее. И сложнее, печальнее. До поездки в Москву жизнь представлялась Яну прямой и накатанной, как новые блестящие рельсы. Главное, не сходить со своей колеи, продолжать движение вперёд. Всё вокруг было привычно упорядочено и подчинялось строгим законам. В России царило беззаконие. Рельсы прежнего мироустройства оказались разобраны, и каждый сам решал, где и как прокладывать новые.
Света много рассказывала Яну о себе, и повествование неизменно двоилось, делилось на до и после, на до и сейчас. До – многоцветие детства, солнечная юность, уверенность в себе, радостные предвидения. Сейчас – частокол проблем, жизнь, подменённая выживанием. Уютная семья, элитная английская школа, Литературный институт, друзья, творческое общение – всё исчезло в потоке жизни, резко изменившем направление. Мутная вода новой реальности оказалась для Светы неподходящей средой обитания. В Литинституте её называли «тургеневской девушкой» и считали немного не от мира сего, но за это и любили. Поэтический Серебряный век в очередной раз закончился – оборвался, как истончившаяся струна на гитаре истории. Ему на смену пришла железная постсоветская эпоха. Света не умела ей противостоять, облачаться в тяжёлые латы железной леди, вступать в бой с огрубевшим миром, встраиваться в новую систему ценностей, точнее в их отсутствие – жить «по ту сторону добра и зла».
В детстве она очень любила смотреть на фотографию своей юной бабушки Анастасии, запечатлённой в родовом имении в светлый майский день под сенью цветущих деревьев. Лишь позже Свете рассказали, что лучезарной девочке на снимке оставалось полгода счастья, а потом – революция, сожжённая усадьба, смерть родителей. Родственники предлагали ехать с ними в Париж, но Анастасия осталась в России. В её взрослой жизни было мало счастливых дней. Молодость искалечил красный террор, семейную жизнь – пьющий муж. Старость была безрадостна. Бабушка умерла за год до рождения Светы, и все говорили, что они очень похожи, и не только внешне. Обе натуры утончённые, романтичные, впечатлительные – таким трудно выживать в эпоху исторических потрясений.
Света не раз задумывалась о том, как бы сложилась судьба бабушки, увлекавшейся живописью, музыкой, поэзией, знавшей несколько языков, если бы она уехала во Францию. Несомненно, общалась бы со сливками русской эмиграции. И, возможно, создала бы семью не с работягой, за которого вышла замуж от отчаяния, а с близким по духу человеком. Но всё тогда сложилось бы по-другому, и не было бы Светиного отца и самой Светы. История, как известно, не любит сослагательного наклонения – узоры судеб сплелись так, а не иначе, и прошлое безвозвратно кануло в Лету. Но в одном Света не сомневалась: если бы перед ней в те далёкие времена встал выбор: уехать или остаться в разорённой России, она бы не задумываясь подставила парус судьбы французскому ветру. Значит, не во всём они с бабушкой совпадали.
Спустя семь десятилетий Россия подверглась новому разорению и новому переустройству. Грянула очередная переутряска ценностей и понятий. В жернове истории перемалывались безликие зёрна – человеческие жизни, и невидимый пекарь равнодушно выпекал из непросеянной муки предрешённые судьбы. Свете не хотелось в общую молотилку, не хотелось навязанной судьбы. В зёрнышке её жизни упрямо горел поэтический огонь – его надо было хранить и оберегать.
С Яном Света чувствовала уверенность и покой. Он был неизменно внимателен, предупредителен, деликатен. На фоне шведского рыцаря ветреный Вадим смотрелся невыигрышно – был вечно перегружен работой и семьёй, объявлялся спонтанно «после дождичка в четверг», потом надолго исчезал. Он был дирижёром их сбивчивых отношений – задавал тон и ритм нечастых встреч. С Яном Света была ведущей, а не ведомой. Он чувствовал её настроение, предугадывал желания, отвлекал от грустных мыслей. Света отдыхала с ним душой, но как мужчина он её не привлекал. Она целовалась с ним через силу, чтобы не обижать, но губы её были лукавы, неотзывчивы, торопливы.
Время шло, и командировка Яна в Москве заканчивалась – как месяц из тумана, вышел знак вопроса и вынул ножик из кармана: перерезать лунную нить отношений с русской красавицей или нет? Будущее колебалось – какую маску надеть на переменчивом карнавале судьбы. Света чувствовала, что Ян влюблён в неё, но не была уверена в его готовности перенести московскую сказку в шведские реалии. Ян был стеснителен и не говорил открыто о своих чувствах – всё между строк, полунамёками. Русский мужчина уже давно поймал бы в сеть страстных признаний, пообещал Луну с неба. Но Ян был пришельцем из другого мира, где жили не чувствами, а разумом. Любовь и целесообразность вступили в классическое противостояние – знак вопроса задумчиво играл ножичком, не торопясь превращаться в восклицательный знак торжествующей любви.
Телесная близость всё окончательно определила для Яна и ничего не изменила для Светы, не добавила новых красок в палитру их отношений. Скорее – что-то отняла. Света лишь убедилась в том, что Ян не способен высекать в ней искры страсти, и это та досадная данность, которую невозможно изменить. А Ян был ошеломлён путешествием по Светиному телу, по всем его замысловатым округлостям, впадинкам и ложбинкам. Света, не имевшая доселе опыта сексуальных уступок, была удивлена тому, сколь разные чувства и эмоции могут два человека вкладывать в одно совместное интимное действие.
Накануне отъезда из Москвы, уже не раздумывая и не сомневаясь, Ян предложил Свете руку и сердце. Он был готов незамедлительно умчать её на своей лошадке-Peugeot из российского хаоса в свою прекрасную северную страну, где красивая дикая природа гармонично соседствует с продвинутой цивилизацией. В Швеции много лесов и озёр, но нет волшебных фей, способных вдохновлять, сводить с ума и преобразовывать реальность. Наверное, были когда-то, но перевелись, а в России ещё остались, и он – это ли не высокая миссия? – непременно возьмёт одну такую прекрасную фею в жёны и подарит ей сказочную жизнь.
Судьба протягивала Свете лотерейный билет – возможно, выигрышный, возможно, обманный. Этот билет можно было разыграть или разорвать, пустить по ветру, как осенний лист – подождать другого билета. Но будет ли другой? Света решила плыть по течению представившегося случая и далеко не загадывать. Она не была влюблена в Яна и понимала, что выходит замуж не за мужчину своей мечты, а за мечту о лучшей жизни. В тот момент ей казалась, что устроенная жизнь без любви лучше, чем неустроенная – с любимым. Она видела, как быстро опустили руки и опустились её родители, совсем ещё не старые люди. Она наблюдала, как блёкнут её ровесницы, обременённые семьями, сражающиеся с ветряными мельницами неизбывных проблем. В этой борьбе им предстояло провести годы, выбиться из сил и постареть.
Света хотела выйти из борьбы – из заранее проигранной игры с бесстрастной реальностью – и переместиться на другое игровое поле, побыть молодой не в пекле и пепле социальных катаклизмов и бытовых скандалов, а в благополучном обществе, где каждая человеческая жизнь представляет ценность. Сделать это можно было только одним способом – разом разрубить Гордиев узел всех связей со страной, необратимо изменившей суть и облик. За эту возможность надо было дорого заплатить, но Свете казалось, что игра стоит свеч. А может быть, в отчаянии утопающего она совсем не думала о цене спасения? Ян оказался первым встречным Мюнхгаузеном, который вытянул её за густые каштановые волосы из трясины на твёрдую почву, и Света была ему за это благодарна. Ян не говорил красивых слов, но подтвердил любовь действием, а ведь и он не знал, каким окажется лотерейный билет, подброшенный ему в далёкой Московии, чем обернётся брак с русской красавицей – счастьем или горем?
Света уехала в Швецию под пьяные слёзы отца и возглас матери: кому ты там, дурочка, нужна! – и после скромной брачной церемонии в старинной ратуше Стокгольма поселилась в уютной квартире Яна в здании готического стиля с видом на северный «венецианский» канал. Света долго не могла наудивляться тому, что в Швеции у обычного молодого мужчины может быть собственное жильё – просторная гостиная, спальня с балконом, рабочий кабинет. Первые дни в Шведском королевстве у неё было одно занятие – растворяться в блаженной тишине и наслаждаться ничегонеделанием. Когда Ян уходил на работу, Света открывала в гостиной окно во внутренний дворик, ложилась на диван, закрывала глаза и слушала нежное птичье многоголосие. Потом пила кофе в разнеженном бездействии, перелистывала глянцевые журналы на непонятном языке. Телевизор никогда не включала. Являлись строки Пастернака: «Тишина – ты лучшее из всего, что слышал». Ей было двадцать семь лет, а усталости всех видов и мастей уже накопилось столько, что хоть Геракла приглашай разгребать эти «Авгиевы конюшни».
Невольно приходило сравнение: она спаслась с тонущего корабля и чудом добралась до незнакомого берега. Здесь всё чужое, непонятное, но главное – она в безопасности. Теперь надо изучить местные порядки, правила и привычки, освоить новый язык и со временем найти себе занятие по душе. Но это потом, потом. Первый шаг – восстановление сил, душевных и физических. Новая жизнь отличалась от старой, как небо от земли. Света наслаждалась сном без будильника, долгими беззаботными прогулками по принаряженному городу, необременительным бытом, изысканной едой. Она попробовала киви, манго, авокадо и узнала то самое разнообразие европейских колбас и сыров, которое, как говорят, и разрушило в конечном итоге безвкусную советскую систему. Она научилась готовить экзотические блюда и разбираться в хороших винах.
И всё-таки райское яблочко иноземного бытия было со своей червоточиной. Досадный червячок назывался нелюбовь. Света надеялась, что со временем чувство благодарности мужу перерастёт во что-то большее, что они и физически как-то приладятся друг к другу, постепенно сроднятся, но этого не произошло. Света сделала открытие: человеческие тела сотворены из разных материй, заряжены разной энергией, и страсть – жажда телесного слияния – возможна только в случае совпадения материй и энергий. Ян был сделан из чужого материала, и это было неисправимо. Света пыталась как-то обойти эту досадную данность, как-то к ней приспособиться, сфокусироваться на человеческих качествах Яна, на его любви и заботе. Но у неё ничего не получалось – она томилась в объятиях мужа. Она пережидала его ласки, как унылый затяжной дождь, и после каждого соития подолгу стояла под горячим душем, смывала с себя чужой запах, чужие прикосновения. Возможно, на закате жизни брак по уважению и может дать съедобные плоды, но не на пике гарцевания требовательных молодых гормонов.
Постельный диссонанс изматывал, приводил в отчаяние. Получалось, что из одного дискомфорта Света перекочевала в другой. Она не ютилась больше с родителями на тридцати квадратных метрах, не спала в проходной комнате, не попадала в ураган бытовых скандалов. Но каждую ночь ей приходилось делить супружеское ложе с нелюбимым, терпеть его шершавые прикосновения, вслушиваться в клёкот непонятных слов.
Света вспоминала близость с Вадимом – капризным, ускользающим, переменчивым и вдохновенно желанным. Одна только мысль о нём по-прежнему приводила Свету в волнение. В той, другой, уже невозвратной жизни он и она могли бесконечно плыть в меду поцелуя, медленно бродить заповедными тропинками прикосновений. Миг слияния был каждый раз потрясением, откровением – и плоть, и душа равно открывались возлюбленному, открывали его по-новому, постигали, запоминали навсегда. Но любовные лабиринты остались в прошлом, миги страсти, как драгоценные камни, были сложены в сундучок памяти – можно было заглянуть, повспоминать, поперебирать, но на свету реальности они уже не сверкали.
Известие о Светином иноземном замужестве Вадим воспринял на удивление спокойно. Ей даже показалось, что с некоторой долей облегчения. Он не попытался её удержать и не забился о прутья брачной клетки – был философски невозмутим. Свету это уязвило и укрепило в решении сжечь все мосты за спиной. Она давно подозревала, что мужские эротические эмоции в корне отличаются от женских любовных переживаний. Для большинства женщин страсть и сердечная привязанность неразрывны. Любовь и жизнь нераздельны. У мужчин, как правило, всё иначе. Для них сексуальное самоутверждение – лишь приятное дополнение к важным мужским делам: не хлеб насущный, а бодрящий алкоголь или десерт после обеда. Обедом была для Вадима семья, а Света – изысканным десертом. Отказываться от дома и обеда ради свежей кремовой розочки он не собирался, решил, что временно обойдётся без сладкого, но не будет рисковать прочным семейным укладом.
Для Светы любовь была главной энергией жизни, приводящей в движение все её прочие составляющие. Потеряв возлюбленного, она не только ощутила вакуум в душе, но также почувствовала, что и тело её лишилось живительных соков, сделалось ко всему безразличным. Губы-руки-ноги оказались как будто ни при чём: некого целовать, обнимать, обвивать. Во время вынужденной близости с мужем тело превращалось в тряпичную куклу, неотзывчивую и безвольную. Но приходилось следовать условиям негласного договора, заключённого с судьбой. Нельзя было пилить сук над бездной и рубить новый – наскоро завязанный – Гордиев узел иноземной реальности. Ян женился не только на романтическом облике волшебной феи, но и на её красивом теле. Страсть, любовь, привязанность, восхищение – всё обрёл он в одной женщине, не догадываясь, как не взаимны его чувства. Супруги никогда не ссорились. Света терпеливо соблюдала правила игры, следила за каждым своим словом, жестом, взглядом, не позволяла раздражению вырваться наружу. Ян в свою очередь радовался ровному, покладистому характеру жены, не подозревая, что эти тишь и благодать – лишь признак нелюбви. Любовь – это тысячи ножей, подвешенных над головой и в любую секунду готовых поранить. Ссоры – следствие сильных любовных эмоций. С Вадимом Света постоянно выясняла отношения – между ними летали молнии заряженных страстью слов. Но зачем выяснять то, чего нет? А поводы к бытовым разногласиям в благоустроенной стране отсутствовали по определению. Так и жили: внешне Света искусно исполняла роль хорошей жены, а в душе изнывала от тоски.
Постоянным сквознячком негатива тянуло и со стороны Светиной новоиспечённой свекрови Герды. Мать Яна отнеслась к невестке-иностранке настороженно. Россия представлялась Герде медвежьим углом, а после распада Союза – углом с раненым и озлобленным зверем. Она считала, что там живут не феи, а пещерные существа. В детали она не вникала. В целом Герда мало интересовалась миром за пределами Швеции и своего домашнего круга. Она работала продавщицей в обувном магазине, а после работы посвящала себя детям и хозяйственным заботам. Помимо Яна у неё ещё были две дочери-близняшки, только что окончившие школу и страдавшие от назойливого материнского воспитания. Отец Яна, моложавый и спортивный, скоропостижно умер несколько лет назад от внезапного инсульта, что стало для Герды тяжёлым потрясением. Только дети помогли ей справиться с депрессией и облегчили тяготы раннего вдовства.
В Швеции, как и во всей Европе, родители рано отпускают детей на волю, не обременяют контролем. Бывает так, что взрослые отпрыски наведываются к родителям лишь несколько раз в году – на Рождество и в дни рождения. Но для Герды такой сценарий был неприемлем. Она напоминала мать-наседку, окружающую своих цыплят постоянной заботой и опекой – как в таком случае говорят шведы, не торопилась перерезать пуповину. Герда контролировала каждый шаг сына и дочерей, давала бесчисленные советы, настаивала на своём. И хотя Ян уже давно жил отдельно, мать всегда находила повод свалиться как снег на голову с незапланированным визитом. Свету это утомляло и раздражало, но приходилось дипломатично молчать, не лезть на рожон. Ян любил мать, она имела на него влияние – это нельзя было сбрасывать со счетов.
Отношения свекрови и невестки с самого начала не сложились: Герда считала, что её сын достоин лучшей жены. Этим она напоминала русскую свекровь, ревнующую сына к его избраннице. Как правило, европейские женщины не вмешиваются в личную жизнь своих детей и, упаси Боже, не подливают масла в огонь семейных разногласий, если таковые возникают. Правда, они и внуками не занимаются – следят за взрослением потомков на комфортном расстоянии.
Герда была удивлена, а точнее сказать уязвлена поступком Яна: скоропалительно женился на иностранке из медвежьего угла, тратит на неё деньги, пылинки с неё сдувает. Сколько вокруг прекрасных шведских девушек. А тут нате вам: в доме сына застрял осколок бывшей империи зла. Да и бывает ли зло бывшим? Поколение Герды жило во времена холодной войны и всерьёз боялось коммунистов. Впрочем, к категории жёстких мечтателей Света явно не принадлежала, да и времена настали другие: Советский Союз рухнул, доказав несостоятельность кровавого социального эксперимента. Сник богатырь, опустил атомную палицу, стоит-шатается, вот-вот упадёт. Но кто знает, что у него на уме? И что на уме у русской невестки? Света была чужая, непонятная. Свекровь, плохо владевшая английским, объяснялась с ней на пальцах – и то в основном на бытовые темы.
Но одна небытовая тема не давала Герде покоя: она боялась, что Света быстро забеременеет и тем самым ещё крепче привяжет к себе её доверчивого сына. Ребёнок – это прочный якорь: общие гены, соединение двух кровей. Этого не переиграть, не переделать, не изменить – если что-то пойдёт не так и дело кончится разводом, придётся общаться с бывшей женой, договариваться, идти на компромиссы. Ребёнок – это деньги, время, внимание. В семейном клане Герды случалось разное – бывали и разводы, но детей не бросали. Лучше бы, конечно, избежать нежелательной беременности нежеланной невестки, по крайней мере, в ближайшее время. Если Света не оставит мужа сразу после получения шведского паспорта, как делают многие жёны-иностранки, то тогда и о детях можно будет подумать. Герда желала убедиться, что невестка до зубов вооружена контрацепцией. Для пущей уверенности она хотела посоветовать ей вставить суперсовременную гормональную спираль, но языковой барьер затруднял задачу. Хромой английский в помощники не годился: в таком деликатном вопросе Герда не хотела вставать на костыли чужого языка. Ян же мягко отмахнулся от тревог матери. Оставалось надеяться на то, что молодые сами проявят благоразумие и повременят с детьми.
В то время как осторожная Герда опасалась стать бабушкой, перед Светой стояла другая задача – ей нужно было регулярно посылать деньги родителям в Москву. Переложить на мужа ещё и эту статью расходов она не могла. Как никак он не был сыном Рокфеллера и получал среднюю зарплату шведского инженера. Конечно, инженер в Европе — это совсем не тот социально недооценённый элемент в бывшем Союзе, работавший за гроши. Но ведь и расходы в Европе иные. Только аренда жилья и коммунальные услуги съедали больше половины зарплаты Яна, и финансовая помощь российским родственникам никак не вписывалась в семейный бюджет. Свете нужно было срочно найти какой-то заработок. Но какой? Не зная шведского языка, она могла рассчитывать только на неквалифицированную работу. После Литинститута и общения с интеллектуальной элитой тяжело было надевать передник Золушки, но и это условие входило в неписаный «брачный контракт». Спасаясь с тонущего корабля, Света подмахнула его не глядя, и теперь приходилось соблюдать все его «пункты и подпункты».
Однажды, гуляя по старинным улочкам Стокгольма, любуясь выверенной геометрией каналов и мостов, наблюдая многоликую жизнь делового северного города, Света наткнулась на вывеску «Избушка» и глазам своим не поверила – русский ресторан в центре шведской столицы. Европейцы открывали для себя Россию с новых сторон. С политикой всё было ясно – бывший идеологический враг повержен и не скоро оправится от удара. Но теперь Россия могла предложить миру нечто иное, куда более привлекательное, чем коммунистическая утопия – красивых девушек и вкусную еду: борщ, пироги, блины, пельмени. Колоритная «Избушка» славилась и первым, и вторым: симпатичные русские официантки радовали глаз, а изысканные блюда – вкус.
Света зашла в «Избушку», поговорила с владельцем по имени Курт. Он встречал посетителей на пороге в красной косоворотке, с расшитым полотенцем на плече. Всё чин чинарём – настоящая русская экзотика. На стенах – пленительные пейзажи: ржаные поля, нежные берёзки, избы в снегу, золотые купола церквей. Выяснилось, что Курт уже год женат на миловидной русской девушке Ольге из Перми. В своё время Россия здорово насолила Швеции, зато теперь наступили времена реванша: шведы тоже начали вывозить из обедневшей страны её золотой запас – умных, красивых, непритязательных женщин, мечтающих о лучшей доле.
Ольга надоумила денежного шведа открыть в Стокгольме русский ресторан. Курт рискнул и не просчитался – гости валом валили отведать русских блюд. Требовались новые официантки. Света оказалась тем самым зверем, который вовремя выбежал на ловца. Уже на другой день она стояла на пороге «Избушки» в расшитом переднике и с улыбкой встречала гостей.
Русский ресторан не только решил Светину финансовую проблему, но и заметно оживил её бессобытийную жизнь. Она отдохнула от отечественных проблем и бесконечных ссор с родителями, наслушалась сладкоголосых птиц и заскучала в бездействии – дефицит общения так же нехорош, как и его переизбыток. «Избушка» вывела Свету если не в люди, то на люди. Русская кухня привлекала и шведов, и иностранцев всех видов и мастей. Света приходила в ресторан как в театр – было интересно наблюдать за посетителями, угадывать их национальность. Москва таким пёстрым этническим разнообразием не отличалась. Здесь же за соседними столиками можно было увидеть и весёлого подвыпившего шведского моряка, и высокомерного английского лорда, и задумчивого индийского брахмана в чалме, и деловую мусульманскую женщину в хиджабе.
Работа оказалась несложной: принеси-подай, улыбнись, прими чаевые. Параллельно Света учила на слух шведский язык – тоже бонус. Наведывались в «Избушку» и бывшие соотечественники, в основном – новые русские, те для кого в те времена под каждым «листком был готов и стол, и дом». Они ностальгировали по русской кухне, и в длительных бизнес-разъездах по земному шару были рады съесть тарелку ароматного борща.
Как-то раз в «Избушку» вошёл молодой мужчина, у которого на груди висела массивная золотая цепь, а на лбу разве что не горела надпись: «любой каприз за мои деньги». Цепной присел за столик, нетерпеливо оглядел заведение. Курт попросил Свету качественно обслужить денежного клиента. Нового русского звали Ермолай. Он приехал с Дальнего Севера, где с нуля раскрутил успешный металлургический бизнес и понял, что пора расширяться на Запад. Скандинавский рынок сулил хорошую прибыль, и Цепной прибыл в Стокгольм на переговоры с потенциальными партнёрами. Изрядно выпив водки, хорошо сочетавшейся с борщом, северянин поманил к себе Свету и спросил в лоб: «Ну, лапа, называй цену». Она растерялась и не сразу поняла, о чём речь, а, поняв, одарила посетителя лингвистически замысловатым, но не двусмысленным выражением, расставившим все точки над и. На том и разошлись.
А однажды Света увидела в «Избушке» необычного гостя – шведа, но не рядового калибра, а явно благородного происхождения. Его внешность сразу привлекала внимание – высокий лоб, прихотливый росчерк густых бровей, глаза цвета неба перед грозой, прямой нос, тонкие насмешливые губы. Волосы напоминали густую львиную гриву, в которой красиво серебрилась первая седина. Дорогой костюм прекрасно сидел на госте, белая рубашка отличалась идеальной белизной. Красивы были и руки незнакомца с длинными пальцами и безупречной формой ногтей. Иными словами – аристократ до мозга костей.
В ресторане было многолюдно, и Света выбилась из сил, разнося по столикам щи-борщи-винегреты. Льва – так она мысленно окрестила шведа-аристократа – обслуживала другая официантка. Но Света всё время украдкой бросала на него взгляд и каждый раз ловила ответную искру интереса. Между ними сразу возникло магнитное поле взаимного притяжения. Что-то необычное происходило в тот вечер в «Избушке», в мире, в закройном цехе судеб. Что-то сгущалось в воздухе – какое-то предчувствие, озарение, узнавание. В калейдоскопе Вселенной опять совершился поворот, и самоцветы событий сложились в новый узор.
Перед закрытием ресторана Лев подошёл к Свете: не угодно ли будет леди выпить чашечку бодрящего ночного кофе в уютном местечке неподалёку? Ей было угодно. Они проговорили до рассвета, заказывая то по очередному эспрессо, то по бокалу красного вина. Света вдруг ощутила давно забытое состояние насыщенности жизни и обострённого интереса к ней. Как-будто кто-то плеснул живой водой на запотевшее от скуки-засухи окно, и всё вокруг преобразилось – краски стали ярче, восприимчивость острее, мысли свободнее. С незнакомым мужчиной, прожившим всю жизнь в другой стране и далеко обогнавшим её во времени, она заново обрела себя. Свету неудержимо влекло к нему, и это влечение было подобно глотку свежего воздуха в душной повседневности, снятию запрета на своеволие чувств. Ей хотелось обнять шведского Льва, провести ладонью по густой львиной гриве, положить голову ему на плечо. И остаться рядом навсегда. Это и было то таинственно безошибочное узнавание одного человека другим, когда слова излишни. Когда душа, бессловесно сговорившись с телом, вступает в свои права и властно определяет дальнейший ход судьбы.
Льва звали Вильям и он, действительно, происходил из знатного шведского рода, ведущего родословную от короля Густава Второго, правившего в начале 17-го века и прозванного в народе «Лев Севера» – за мужество и мудрость. Лев-Вильям был несомненно достойным потомком короля, одержавшего в своё время немало побед над врагами и много сделавшего для своей страны. Нет, Лев-Вильям не отличился на военном поприще. Он сражался на ином поле боя – был одним из лучших адвокатов Стокгольма. Месяц назад ему исполнилось 50 лет, и у него за спиной было немало ярких судебных процессов. Он брался за самые безнадёжные дела, виртуозно выстраивал для своих клиентов защитные сооружения из кирпичиков-слов, торжествовал победу и терпел поражения, но всегда был на профессиональной высоте. В пылу судебных баталий Вильям толком и не заметил, как женился, как родился и вырос его сын, как постепенно отдалилась от него жена. Они почти не разговаривали друг с другом – жили в одном доме, но разными интересами. Увлечённый работой, Вильям пропустил момент, когда чувства стали остывать, обмелевать, покрываться ряской рутины. Он принял это как должное – действительно, можно ли полыхать страстью друг к другу после 25-ти лет брака?
Он всё чаще ужинал в ресторанах – жена совсем перестала готовить, проводя вечера в казино или за игрой в бридж. Кто-то из друзей порекомендовал Вильяму отведать русскую кухню, и он прислушался к совету. В «Избушке» было многолюдно и накурено – в 90-е годы это дозволялось. Он сделал заказ и, не любя бездействие, стал мысленно обдумывать план предстоящей защиты. Машинально бросил взгляд на официантку, обслуживавшую соседний столик и замер потрясённый – так она была хороша. Она вся струилась совершенными линиями – длинноногая, длинноволосая, с идеальной геометрией шеи, плеч, спины. Серо-зелёные глаза с густыми тёмными ресницами подчёркивали белизну кожи, раняще соблазнительные губы были созданные для бесконечных поцелуев. В глубокий вырез платья, плотно облегавшего стройную фигуру девушки, Вильям заглянуть не решился – с него и так было довольно. Он был снесён с ума и с привычной жизненной траектории, обескуражен, потрясён, пригвождён к месту, к мигу нежданного волшебства.
Много лет Лев Севера успешно избегал любовных искушений и всерьёз уверовал, что его золотой крест – успешная карьера, благодарные подзащитные, дни триумфа и случайность неудач. А всё остальное – чепуха-шелуха, пепел давно погасшего костра. Ради мимолётных желаний не стоит отвлекаться от главного. И вот всё мгновенно переменилось, перевернулось – как будто он попал в другую реальность. Внешне всё оставалось таким же, вокруг были те же декорации привычной повседневности, но воздух вдруг изменил свой состав, наполнился волшебными флюидами и, вдыхая его, Вильям сам становился другим. Он вдруг осознал, в какой пустоте, в каком самообмане годами существовал, набивая дни работой, как чучело зверя опилками. И вот жизнь снова стала живой, рискованной, раскованной, страстной – она требовала охоты, смелого прыжка, молодого безрассудства. Он понял, что уже не сможет существовать без этой девочки, без её гибких линий, её глаз, губ, волос, по которым он хотел провести ладонью и почувствовать их упругий шёлк.
Вильям смотрел на Свету и думал: как залетела сюда эта волшебная Жар-птица, по какому недоразумению? В её руках должен быть не поднос с тарелками, а букет свежих цветов. Он будет дарить ей такие каждый день, окружать красотой. И какое у неё прекрасное имя – нежное и светлое, как она сама.
Вильям и Света вдвоём переплывали долгую ночь, оставляя позади то время, когда они не знали имён друг друга. Они не могли расстаться, как не могут расстаться нашедшиеся половинки кольца, кем-то когда-то разделённые на две части и потерявшиеся. Опьянённая усталостью, вином, счастьем Света тонула в синеве глаз мужчины, ещё вчера ей не знакомого, но о существовании которого она всегда знала. Знала, даже когда влюблялась в других, знала, не представляя, где и когда могла бы его встретить, знала, как знают о том, что живут, дышат и всё это не может быть случайностью. Как не может быть простой случайностью любовь, своевольно манящая и меняющая узор в калейдоскопе Вселенной.
Когда Света вернулась домой, Ян не спал. Она позвонила ему из ночного кафе и на ходу сочинила путаную историю о том, что ей пришлось остаться у знакомой официантки, которая внезапно заболела. Рассказ был шит белыми нитками, но Ян ничего не стал выяснять. Спросил только, стало ли лучше заболевшей, и не пришлось ли ночью вызывать врача. Света сказала, что всё обошлось, и зареклась в дальнейшем вести себя столь опрометчиво. С Вильямом она договорилась увидеться днём – погулять в парке и покататься на кораблике по каналам.
Она считала минуты до встречи и боялась, что ночные чары развеются, и солнце отрезвления представит всё в ином свете. Но свет любви остался неизменным. Лев Севера шёл ей навстречу, сияя улыбкой и синевой глаз, и был всё тем же – единственным и незаменимым. Света опять на него засмотрелась. Его лицо было задумано и исполнено по её заказу – на каждую чёрточку сердце восторженно откликалось. И даже возраст ему шёл – его породистая внешность настоялась, как благородное вино. Мальчишеская порывистость и импульсивность сменились зрелой уравновешенностью, глубинным пониманием себя. Он был готов к встрече с ней так же, как она была готова к встрече с ним. Оба чувствовали, что это взаимное притяжение не мимолётно, что они только в начале долгого пути отношений, что это лишь первое созвездие в космосе их совместности.
Света и Вильям шли в обнимку по летним улицам Стокгольма, омытым полуденным солнечным ливнем. На них оглядывались – разница в возрасте бросалась в глаза. Но что было чужим и посторонним до таинства не им дарованной любви? Что могли они знать и видеть? Только внешнее. Но не об этом любовь. Любовь – о глубинном знании сердца, о чуде бесконечных совпадений, о нечаянной радости души.
Роман с Вадимом теперь казался Свете иллюзией, выдумкой, наваждением – дешёвой подделкой под драгоценный камень любви. Она сочинила себе яркие чувства, чтобы отвлечься от грубой действительности. Отец искал утешение в алкоголе, она – в дурмане страсти. И то, и другое приносило лишь временное забытье и было разрушительно. Но любовь – не о разрушении, а о созидании. Страсть к Вадиму была исступлённо болезненной, но не способной укорениться в судьбе. Из неё ровным счётом ничего не следовало, потому что счёт в любви должен быть равным. Всё у них с Вадимом было перекошено, неравновелико: она гонялась за ним, он ускользал. Она смотрела на него снизу вверх, он снисходил. В отношениях с Вильямом сразу возник знак равенства: в абсолютной вовлечённости друг в друга, в обоюдном желании быть вместе. Физическое и духовное не вступало в противоречие – воссоединялось в многоликом единстве.
Им обоим было всё труднее существовать в двух несовместимых мирах, лавировать между Сциллой и Харибдой – между любовью и долгом, между счастьем и моралью. Двойная жизнь изматывала, иссушала. Света стоически выдерживала минуты физической близости с мужем, но теперь разница между слиянием с любимым и соитием с нелюбимым была непереносима. Днём с Вильямом Света жила своей настоящей жизнью – её душа наполнялась светом, летала, ликовала, а вечерами и в бесконечные выходные гасла, замирала, как сложившая крылья бабочка. Свете было жаль Яна, который ни о чём не догадывался и по-прежнему окружал жену вниманием и заботой. Он так много сделал для неё – снял с будущего маску обречённости, возродил венецианский карнавал желаний. Как засыхавшее дерево, Света напиталась живой водой, расправила листья и потянулась к солнцу – к любви. И это был окончательный приговор их неравному браку.
Многое в жизни поддаётся волевому усилию, самоприказу или самоуговариванию, но только не любовь. Любовь является неожиданно – не понятно как и откуда – она возрождает и разрушает, меняет судьбы, приносит счастье и причиняет боль. И никто никогда не предскажет её запутанный путь, не закуёт в цепи математических формул, не загонит в рамки целесообразности. Потому что у любви нет никаких целей, кроме себя самой. Она приходит и уходит, когда ей заблагорассудится. За неё можно благодарить, упрекать, проклинать – она будет неизменна до тех пор, пока сама не изменится. О любви можно умолять – она не явится на зов и не воссияет вновь, если угасла. Любовь плохо уживается с моралью – у неё иная природа, у неё своя правда, своя предопределённость, своя власть, своя цена.
Свете казалось, что выбор между любовью и нелюбовью – это выбор между жизнью и не-жизнью, между собой и не-собой. Только теперь она осознала, на что обрекла себя, когда вышла замуж за нелюбимого. Но тогда выбор между Сциллой и Харибдой казался ей правильным, единственно возможным. Сейчас всё предстало в ином свете. Теперь у неё был Вильям – свет, радость, вдохновение, полёт. Лев Севера тоже проходил свою трудную «Одиссею». Он любил Свету счастливой поздней любовью – изумлённый чудом свершившегося, помолодевший, расхрабрившийся. Ему казалось, что в книге его судьбы вдруг появилась новая глава – самая важная – и надолго отодвинула эпилог. Совсем недавно ему казалось, что жизнь быстро идёт к закату, её краски давно поблекли, а его удел – чёрно-белые будни ремесла. Но оказалось, что он ещё и не начинал жить самой лучшей, самой яркой своей жизнью.
Они встречались в загородном доме Вильяма, куда его жена в последние годы не приезжала. Двухэтажную деревянную дачу в своё время купили для летнего отдыха с сыном – и от города недалеко, и все блага природы рядом: заповедные леса, озёра, на участке фруктовый сад. Но теперь в загородное поместье ездил только Вильям – поработать в тишине, отдохнуть от городской суеты. Не раз заговаривали о продаже дачи, но Вильяму нравилось проводить время на природе. Он гонял на велосипеде по сельским просторам, обходил лесные владения местного Муми-тролля, плавал в озёрах до первых заморозков. Но не мог предположить, что дом в лесу однажды станет храмом его тайной любви – замысловаты пути неисповедимого.
Им было очень хорошо в этом уютном, светлом тереме, утопавшем в буйной своевольной зелени. Им было хорошо вдвоём. Они гуляли по лесу, собирали грибы, которые Света жарила по старинке с луком и картошкой. Это напоминало ей детство – то время, когда всё было так, как быть должно. Отец не пил, мама была лёгкая, красивая, весёлая. Они тогда каждый год снимали дачу в Подмосковье, ходили по грибы, искали заповедные места для рыбалки, ночевали в палатке, разводили костры. И вот через много лет лесные радости вернулись. Только Света уже не была худенькой девочкой с косичками – чуткой, порывистой, впечатлительной – записывающей первые стихи в маленький блокнот, который всегда носила с собой. Теперь она была другая, и стихи были другими, но всё так же прекрасно было отправляться на грибную охоту, снимать губами тёплую малину с куста, собирать ромашки и колокольчики, плести венки. И знать, что всё это – лишь чудесные декорации к главной любовной пьесе её жизни, что Лев Севера идёт рядом – его можно взять за руку, поцеловать малиновыми губами, расплавиться с ним в солнечном объятии, опуститься на изумрудные травы и говорить что-то нежное и безумное, мешая русские и шведские слова. И не вспоминать, не вспоминать о том, что уже скоро две половинки кольца снова разъединятся – раскатятся в разные стороны.
С тяжёлым сердцем возвращались они домой – он к равнодушной жене, она к страстному мужу, и не известно, что было хуже. Ян по-прежнему не замечал в жене перемен. Конечно, она вела себя осторожно и не давала повода для подозрений. Мучимая угрызениями совести, она окружила Яна ещё большей заботой, чем раньше – гладила ему рубашки, пекла пироги и доводила квартиру до идеальной чистоты. И всё-таки Свету удивляло то, что муж не чувствовал её внутреннего состояния, довольствовался отрепетированным ритуалом поверхностного общения, не улавливал всплесков отчаяния за гладью привычных слов. Как известно, любящие слепы и рады обманываться. У супругов по-прежнему не было повода для ссор, и Ян с гордостью говорил об этом матери. Герда начинала потихоньку оттаивать по отношению к невестке – внешне брак сына, действительно, казался безупречным.
Света сохраняла семейный статус-кво, но понимала, что это не может продолжаться бесконечно. Было безумно жаль тратить бесценные дни и часы скоротечной жизни на мучительное притворство. Вильям был не молод, и она не знала, сколько у них ещё впереди счастливых лет. Хотелось полностью раствориться друг в друге – не прятаться, не скрываться, не расставаться. Но путь к совместной жизни был усеян шипами. Света не имела ещё постоянного вида на жительство в Швеции. В случае развода с Яном, она должна была покинуть страну или сразу выйти замуж за другого гражданина Швеции. Из этого следовало, что Вильям тоже должен был развестись и оформить брак со своей русской возлюбленной. В уже немолодом возрасте ему предстояло кардинально изменить свою жизнь, столкнуться с массой практических и моральных проблем – ошарашить ничего не подозревавшую жену, осложнить отношения с сыном, выслушать упрёки друзей, начать раздел имущества, приобрести новое жильё.
Сцилла и Харибда, Харибда и Сцилла – вечная метафора бытия: как выбрать между двух зол, как понять, какое из них наименьшее. На что решиться? В конце концов, Вильям решился на развод. Он бросал вызов благоразумию. Он обменивал старость на страсть, обыденность на сказку. Он работал всю жизнь, он окружал себя частоколом запретов, но жизнь сама их разметала. Он не искал любви – она сама его нашла. И теперь он хочет быть счастливым не урывками, не промельками – абсолютно и безусловно. Именно такое счастье может он обрести со Светой. С этой русской девочкой он может быть самим собой – она понимает его и принимает таким, какой он есть, она умеет слушать и сопереживать. А ещё у неё редкий талант превращать будни в праздники – с ней он никогда не заскучает, не погрязнет в болоте быта. Конечно, тяжелы будут моральные муки – как-никак он прожил с женой четверть века – но крылья любви так сильны, что смогут эти муки вынести. А вот влачить вериги долга ему больше не под силу. Так рассуждал Лев Севера в бесконечных ночных диалогах с самим собой.
Света плакала. В её слезах были радость и горе, отчаяние и торжество. Она тоже разрывала свой предыдущий договор с судьбой и устремлялась навстречу своей настоящей жизни, в которой, наконец, совпадут любовь и благополучие, страсть и долг, ночи и дни. В которой совпадут губы и руки, помыслы и желания. Ей пришлось долго ждать, приспосабливаться к обстоятельствам, пробираться сквозь тернии к звёздам. Ей придётся сделать больно человеку, который любит её, предать его и разрушить его жизнь. Пока в её жизни не появилась настоящая любовь, она старалась быть Яну хорошей женой. Но теперь всё изменилось – изменилось навсегда. В назначенный день Света бросила в сумку какие-то вещи, оставила мужу короткую записку, положила на стол ключи и сбежала без объяснений – так ей было легче сыграть свою жестокую роль. Вильям ждал её в машине и отвёз на дачу. Вечером он тоже должен был объясниться с женой и вернуться обратно – вернуться навсегда.
Но он не вернулся. И сам был потрясён случившимся – точнее, не случившимся в ту ночь. До последней секунды Вильям был уверен, что решение принято бесповоротно. Он много раз мысленно переходил Рубикон и сжигал за спиной мосты. Он с упоением представлял себе жизнь в любви, далеко отбрасывающей старость и смерть. Но в тот миг, когда ему предстояло произнести заранее заготовленные слова, губы его онемели. Мечта и реальность, крылатая любовь и корневая система привычного миропорядка вступили в решающую схватку. Любовь упала в холодное Северное море, как раненая чайка. Вильям осознавал, что теряет Свету, теряет самого себя и свой единственный шанс на возрождение. Он понимал, что хоронит себя заживо в высохшем футляре прошлого, что с женой его давно ничего не связывает. И не мог произнести ни слова. Света ждала его всю ночь, рисуя себе самые страшные картины несчастий, которые могли с ним произойти. Он появился утром – уничтоженный, униженный, беспомощный, старый. Она всё поняла. Впервые им нечего было сказать друг другу.
– Даже не думай возвращаться, здесь полный мрак, – кричала мать, которой Света позвонила из почтового отделения, куда её доставил равнодушный таксист. Света вновь отчаянно метнулась от Сциллы к Харибде, забыв, как остры зубы чудовища в пучине житейского моря – и отпрянула. Ей некуда было возвращаться. Она отказалась от России и теперь теряла Швецию. В записке мужу Света сообщила, что уходит к другому. Выбор был сделан, выстрел прогремел – и пулю нельзя было вернуть обратно. Ян, конечно же, сразу подаст на развод, и Свету вышлют из страны. На жалкое предложение Вильяма жить на даче столько, сколько понадобится, она лишь удивлённо подняла брови. И на её губах слова онемели.
Весь день Света бесцельно бродила по чужому городу – по черепкам в очередной раз разбившегося мира. Всё оказалось напрасным – бегство из своей страны, несчастливый брак во иллюзорное спасение, скучные вечера с нелюбимым. Всё оказалось обманным – пение эоловой арфы любви, желание счастья. Она не нашла верного пути между Сциллой фантазии и Харибдой реальности – и разбилась о скалы.
Света стояла перед квартирой Яна с дорожной сумкой в руках и плохо понимала, зачем сюда пришла. Но ей больше некуда было идти. Разве что на вокзал – осваивать новую роль бездомной. Она долго не могла дотронуться до кнопки звонка – у неё дрожали руки, в горле пересохло. В проёме лестничного окна белела обескровленная луна. Всё было отстранённо нереальным, как в мучительно затяжном сне. Наконец, Света нажала на кнопку звонка, и его резкий звук прошёл через неё, как выстрел. Муж открыл дверь, и она услышала в глубине квартиры возмущённый голос Герды.
Через год Света родила дочь Риту. Ян простил. Любовь не мстит, долготерпит, не перестаёт. Впервые в жизни он не подчинился воле матери, настаивавшей на немедленном разводе с ужасной русской. Пройдя через свой пролив между Сциллой и Харибдой, Ян в тот момент выбрал меньшее для себя зло. Он всё ещё любил жену. Он осознал, увидел, какая она на самом деле: не волшебная фея, преобразующая мир – обычная женщина, способная предать и нанести удар в спину – изолгавшаяся, запутавшаяся, никогда его не любившая. Но он не мог без неё жить. Странным образом его чувства не померкли от измены – они стали ещё сильней. Он боялся разом потерять всё, что составляло смысл его жизни, и оказаться в абсолютной пустоте. Ян не мог приказать себе в одно мгновение выбросить жену из сердца, из своего раненого настоящего. Ему надо было выжить, залечить рану. А, может быть, у него было слишком мало самолюбия.
Беременность была случайной, и Ян сам не знал – радоваться такому повороту событий или нет. Но Света не колеблясь сказала, что будет рожать, и он принял это как данность. Беременность протекала неровно, роды были тяжёлые. Но в положенный срок на свет появилась чудесная девочка и уверенно повернула крошечной ручкой калейдоскоп Вселенной, чтобы снова изменить узор судьбы – не только для матери и отца, но и для Герды, ставшей-таки первый и единственный раз бабушкой.
Через три года Света и Ян развелись. К тому времени Света уже получила постоянный вид на жительство в Швеции и могла рассчитывать на помощь от государства. Страна-рай накрыла её ангельским крылом, освободив от матримониальной зависимости, и предоставила социальное жильё и денежное пособие. Развод совершился тихо-спокойно по взаимной договорённости. Живая вода любви, которую Ян когда-то испытывал к жене, вытекла по капле из треснувшей вазы неудачного брака. Остались досада, жалость и благодарность за дочь. С дочерью он и не расставался – в Швеции права отцов хорошо защищены.
Герда души не чаяла в когда-то нежеланной внучке – перенесла на неё всю свою неутолённую, неутомимую любовь. Дочери-близняшки, уставшие от материнской опеки, рано покинули родовое гнездо, поселились в студенческом общежитии на попечении государства и наслаждались свободой, смело экспериментируя с границами общепринятого. Герда переживала, плакала, увещевала, но не могла воспрепятствовать бунтарству дочерей и шведской социальной системе, активно способствующей отделению подростков от родителей.
Зато удивительным образом наладились отношения Герды с бывшей невесткой. Им было больше нечего делить. Ян начал встречаться с симпатичной шведской девушкой, и дело шло к свадьбе. При разводе Света отказалась от всех материальных притязаний к бывшему мужу, и Герда это оценила. К тому же Света оказалась прекрасной матерью – полностью посвятила себя ребёнку. А всё, что было хорошо для внучки, вызывало у Герды одобрение.
После развода Света переехала в муниципальное жильё – небольшую двухкомнатную квартиру в хорошем районе: до центра Стокгольма десять минут на автобусе. Всё рядом – бесплатный детский сад, магазины, бассейн, ухоженный парк. Света не переставала удивлялась тому, как неравномерно распределены жизненные блага на разноцветной карте планеты. Да что там планеты – Европы. Всего полторы тысячи километров отделяют столицу России от столицы Швеции, но как бесконечно далеки эти страны друг от друга в социальном плане. В России – живи как хочешь и выживай как получится. В Швеции – государственный контроль, но и государственная поддержка. Богатые платят в казну большой налог на социальные программы. Дети, старики, инвалиды – привилегированные члены общества. Одинокие родители получают социальные бонусы. Всем гарантировано жильё и прожиточный минимум.
Две Светины судьбы – русская и шведская – тоже были бесконечно далеки друг от друга. Одна судьба была предначертана рождением и отринута, другая – сотворена по собственной воле. Получается, от судьбы можно убежать, а точнее – изменить её, переделать, перетворить. Значит, реальность – гибка и податлива, как глина, надо только подойти к ней с творческим дерзновением. И пусть не всё сложится в соответствии со своевольным замыслом автора, пусть будут промахи и неудачи в преобразовании судьбы, но будут и победы, будут прекрасные воплощения загаданного, вознаграждающие за упрямство. Главное – не опускать рук, не смиряться с нежеланной действительностью – продолжать судьботворчество.
В одно дождливое осеннее утро Света рано отвела Риту в детский сад и занялась уборкой квартиры. Неожиданный звонок на городской номер её встревожил. В такое время могли позвонить только из детского сада. Может быть, дочка заболела, и её надо забрать домой? На том конце провода молчали. Замолчала и Света. Она поняла, кто это. Ждала ли она этого звонка? Скорее нет, чем да. Все прошлые чувства и переживания превратились в подземную реку памяти – невидимую, далёкую. И лучше не прислушиваться к её скрытому гулу, не тревожить воспоминаний, не будить боль. Света смирилась с тем, что любви к мужчине в её жизни больше не будет, что этот жанр судьбы ей не удался, и её прекрасный удел – безграничная материнская любовь. И вдруг – этот нежданный звонок, это кричащее молчание, эта океанская волна ужаса и радости, которая вырвалась из подземных недр и накрыла с головой, вновь в одно мгновение изменив узор реальности.
Вильям приехал с букетом алых роз и большим плюшевым медведем для Риты. И навсегда остался рядом. Почти рядом – в 10-ти минутах езды от своей стокгольмской квартиры. Его жена всё так же проводила дни в казино и за игрой в бридж, и Лев Севера, как и прежде, до позднего вечера был предоставлен сам себе. Внешне отношения Светы и Вильяма тоже вернулись в изначальную точку, но в глубинной сути не могли остаться прежними. Нельзя дважды войти в реку одной любви. Есть вещи, поступки и не-поступки, слова и не-слова, которые, как воры, обкрадывают любовь, нарушают её тонкие взаимосвязи, меняют цветовую и музыкальную тональность.
Когда-то Света страстно хотела иметь ребёнка от Вильяма, но родила любимую дочь от нелюбимого. Она верила в священный максимализм любви, но пережила крушение своей веры. Любовь прощает, долготерпит, не перестаёт. И всё-таки меняется, не исчезая. Меняется, если её лишают главного – полноты воплощения. В этом главном лишении, под сводом житейских компромиссов, Свете и Вильяму суждено было жить дальше: быть вместе и не быть вместе, растворяться друг в друге и опять расставаться. Река любви изменила течение и всё-таки не обмелела – осталась полноводной. Когда Вильям нашёл Светин номер телефона в городском справочнике, набрался мужества и позвонил, она имела все основания возвести между ними «берлинскую стену» гордости, бросить в лицо Льву Севера гневные слова и отказаться от встречи. Но она сделала другой выбор – между безлюбьем и обкраденной любовью она выбрала любовь.
В будние дни они допоздна были вместе. Пока Света готовила ужин, Вильям забирал Риту из детского сада, покупал ей игрушки и лакомства, за что Света его радостно ругала. Для Риты он стал шведским дедушкой. Русского она так никогда и не увидела – он умер от сердечного приступа, когда девочке было полгода. Русская бабушка один раз приезжала в гости, но запомнилась плохо. А дедушка Вильям и бабушка Герда были замечательные. С ними всегда было весело и интересно. Герда играла с Ритой в настольные игры, читала ей книжки, водила в кино и в парк аттракционов. Вильям возил их с мамой в аквапарк, сафари-парк, Леголенд и в другие увлекательные места.
С Яном и его новой женой Луизой Рита тоже охотно проводила время. Когда выяснилось, что Луиза никогда не сможет родить, Рите стало доставаться ещё больше внимания и заботы от отца и бонус-матери – так деликатно называют мачеху в Скандинавии. Дочери тоже не порадовали Герду внуками. Девушки рано заявили о своей принадлежности к последовательницам Сапфо и решительно отвергли перспективы материнства. Вот и оказалась Рита одна на всех и одна для всех – единственная и неповторимая. Эта девочка всё искупила, всех примирила и наградила – и теперь единолично купалась в лучах любви двух поколений взрослых. Она прекрасно существовала в разных семейных мирах, легко переключаясь с одного на другой и естественно вписываясь в заведённые правила и традиции. Ей нравилось это нескучное семейное кочевье, наполненное разными возможностями. Света в свою очередь никогда не чувствовала себя одинокой мамой: заполучить маленькую принцессу стояла очередь.
Светина жизнь утряслась, устоялась, отшлифовалась волнами времени. Материнство оказалось тем путеводным светом, который провёл её через узкий пролив между Сциллой и Харибдой к берегу, где она, наконец, обрела покой. Трудное путешествие завершилось надёжной житейской гаванью, примирением с противоречиями тайной любви, материальным благополучием. Выучив шведский язык и прекрасно владея английским, Света устроилась работать в крупную международную фирму, имеющую торговые филиалы во всём мире. Вильям стал на долгие годы её компасом в шведском обществе, помогал решать практические вопросы, подсказывал, как лучше поступить в непредвиденных ситуациях. Света много путешествовала – осуществила свою давнюю мечту посмотреть мир. В Россию ездила редко, но деньги матери посылала регулярно. На расстоянии их отношения улучшились, но так и остались в рамках исполнения дочернего долга и материнского права на него рассчитывать.
После смерти матери Света продала московскую квартиру, взяла кредит и купила небольшой уютный дом с садом в пригороде Стокгольма. В свободное время она занялась живописью, переводами шведской поэзии и разведением роз. За этим занятием её застал незаметно подкравшийся полувековой юбилей. Плавание по морям переменчивого бытия оказалось обескураживающе скоротечным. Впереди ещё была золотая осень жизни, но чья-то злая рука вновь своевольно повернула калейдоскоп судьбы и накликала беду. У Вильяма обнаружили запущенную онкологию. Он отказался от тяжёлого бесполезного лечения и приезжал к Свете, пока мог садиться за руль. Было лето, и они выходили в сад полюбоваться акварельной нежностью роз. Полдни бунтовали цветением, бабочки трепетали в молочной белизне распаренного воздуха, шмели давали скрипичные концерты, медленно наливались соком сливы и яблоки. А Вильям уходил – уходил в ночь. Потом были лишь короткие тайные звонки и его далёкий угасающий голос. Света не узнала даты смерти Вильяма и не пришла к нему на похороны – такова участь тайных жён. Остались боль, память, безграничная тишина. И та сгущенная пустота обескровленного бытия, которое ещё недавно было тёплым, многоцветным, родным – и вдруг заледенело.
Ещё через несколько лет Рита родила мальчика, которого назвали Ларс. Замуж она выходить не торопилась, жила со своим молодым человеком, как говорят сегодня, в открытых отношениях. Света не переживала, знала – если что-то пойдёт не так, родные подставят одно плечо, а государство другое. Да и сама Рита себя в обиду не даст – самостоятельная, целеустремлённая, уверенная в себе. Дочь успешно училась в Стокгольмском университете на юридическом факультете – в своё время Вильям помог с поступлением. Рита взяла декретный отпуск, но собиралась вскоре определить сына в ясли и возобновить учёбу.
Герда успела понянчить правнука и дожить до своего 85-летия. А потом тихо угасла, ничем не болея – пришёл её срок присоединиться к большинству и раствориться в безымянной Вечности. Света тяжело переживала уход бывшей свекрови. Они прошли долгую дорогу непростых отношений – от разлада до искреннего расположения друг к другу. Света была благодарна Герде за то, что та не ворошила угли отгоревшего прошлого, не упорствовала в упрёках, а мудро последовала за течением жизни, счастливо преобразившейся с рождением Риты.
Когда Ларсу исполнилось три года, чествовать именинника собралась вся шведская родня – в том числе и со стороны Ритиного жениха: молодые, наконец, решили пожениться. Давно было пора – Рита ждала второго ребёнка. Сняли зал, украсили шариками, придумали развлекательную программу. Света смотрела на внука, радовалась ему, умилялась его непосредственности, резвости, милой улыбке, пшеничным волосикам, вольно падающим на лоб. В этом маленьком шведе затаилась четвертушка её русской крови. Но какое это имело значение? Ларс никогда не будет говорить по-русски и вряд ли когда-нибудь поедет в Россию. Рита тоже забывала русский язык, хотя в своё время Света очень старалась передать его дочери, но дальше разговорного минимума дело не пошло.
Света рассеянно слушала весёлую детскую музыку, ела приторно сладкий торт и думала о том, что так не бывает: не могла её жизнь так быстро подойти к концу. Впереди – только старость и смерть. В какие шелка иллюзий не укутывай эту правду – она не станет от этого менее беспощадной. Конечно, хорошо, что у неё есть дочь и внук, и ещё будет внучка, но они живут своей, далёкой от Светы жизнью. Выросшие дети – это уже не те прекрасные создания, которые обнимают за шею, смотрят в глаза, держат за руку, требуют внимания. Это уже малознакомые взрослые, которые живут отдельно и давно перенесли своё внимание и эмоции на других людей. О внуках и говорить нечего. Они по духу своему шведы, которые будут мыслить и говорить на чужом языке.
Будущее легко угадывалось: Света будет встречаться с дочерью и внуками несколько раз в год, являть русскую экзотику – ронять непонятные слова, носить расписную шаль, кормить борщом и блинами. И снова оставаться одна. Да и положа руку на сердце, она сама не чувствовала в себе призвания быть страстной русской бабушкой, самозабвенно вовлекающейся в жизнь внуков. Настоящей «русской» бабушкой была Герда – держала всё семью в своём маленьком крепком кулачке, всех объединяла, за всеми присматривала. Все у неё постоянно собирались, и она сама – как «воевода дозором» – обходила свои родовые владенья. А теперь с её уходом как будто выпала сердцевина семейного цветка, и все сразу почувствовали себя разрозненными лепестками и разлетелись кто куда.
До шведской пенсии было ещё далеко, но Свете казалось, что весь запас отпущенной ей жизненной энергии исчерпан. Она ушла с работы, оформив профсоюзное пособие, и погрузилась в оцепенение. Осень жизни оказалась не золотой, а бурой, пасмурной, дождливой. Любовь, которой она жила много лет, переместилась в потусторонний мир воспоминаний, а «в карете прошлого никуда не уедешь» – как говорил персонаж горьковской пьесы «На дне», когда-то входившей в советскую школьную программу. Света тоже залегла на дно, спряталась под корягу, как ещё один известный литературный персонаж. Друзей у неё в Швеции не было – знакомые и бывшие коллеги по работе не в счёт. Она привыкла посвящать себя двум близким людям – Рите и Вильяму, любимой дочери и мужчине-судьбе, преданному предателю, властелину радости и горя. Риту похитила взрослая жизнь, Вильяма – смерть.
После его ухода Света поняла, что такое настоящее одиночество. Это не та морская пучина, которая вздымает путешественника на гребень неразрешимых противоречий, бросает из стороны в сторону, бьёт о скалы и всё-таки вынуждает двигаться вперёд, заставляет жить и радоваться островкам отдохновения. Одиночество – это бескрайнее бесстрастное Саргассово море, уже неживое, медленно затягивающее на дно. Без Вильяма чужая страна предстала равнодушной мачехой. Всё, что и раньше не нравилось Свете в шведском укладе жизни, в местных привычках и мировоззрении – теперь стало выпирать, как шило из мешка, колоться, раздражать. Никого не хотелось видеть, ничего не хотелось делать.
Связи с Родиной тоже были оборваны навсегда. Тридцать лет Света наблюдала, как необратимо меняется страна, в которой она когда-то родилась и выросла. Света ни дня не жалела о том, что много лет назад уехала из мира, ставшего ей чуждым. А та далёкая страна её детства, где она собирала с мамой ромашки в лесу и ходила с отцом на рыбалку, где в школе учила сонаты Шекспира, где читала философские фолианты в Ленинской библиотеке и ездила на выходные в Питер – та страна давно исчезла, как когда-то исчезла в морской пучине Атлантида. Несуществующая страна живёт теперь только в воспоминаниях свидетелей её расцвета и падения, её будней и праздников – тех, кто плакал её слезами и смеялся её смехом, кто слушал её песни и был частью её любви.
Покидая Атлантиду детства и юности, Света забрала с собой русский язык и свои лучшие воспоминания. Она не разделила с Родиной её участь, она сочинила себе другую судьбу. Она искала свой собственный путь между Сциллой и Харибдой. Она решалась на перемены и часто совершала ошибки, но не покорялась обстоятельствам. Несмирение – вот что такое жизнь. И постоянный выбор – в большом и малом. Выбор без гарантий успеха, но с надеждой на перемены. Окажется выбор счастливым или трагическим – не узнать заранее. Но не рисковать, не протестовать против предрешённого – значит, не жить. «Ведь надо на что-то решаться – всё время, всю жизнь напролёт» – написала Юнна Мориц, которая в своё время вела поэтический семинар в Литинституте, и Света была влюблена в её творчество. Навсегда запомнилась реплика Юнны Мориц: «Поэзия – это абсолютная свобода».
Света не раз убеждалась, что поэты проживают две жизни – творческую, высшую и обычную, человеческую. Многие поэты, махнув рукой – а точнее крылом – на свою земную жизнь, не обращают внимание на бытовые неурядицы, смиряются с лишениями. Наверное, Света не стала большим поэтом оттого, что хотела и свою земную жизнь обустроить, выстроить на прочном фундаменте. Но, как оказалось, прочного фундамента нет ни в чём. Всё в мире зыбко, текуче, непредсказуемо переменчиво. И всё-таки нельзя покорно плыть в потоке сумасбродного времени или тонуть в его стоячем болоте. Надо искать свой берег и свои маяки в тумане.
Свете ещё предстояло понять, как выбираться из Саргассова моря пустоты, в котором она оказалась, и обретать новые смыслы существования. Но это потом, потом. Сейчас ей нужно было время – переждать, переосмыслить произошедшее и не случившееся. И, взяв только самое необходимое, отправиться в последнее плавание между Сциллой жизни и Харибдой смерти, не путая одно с другим.
Если бы Света попыталась воссоздать свою прошедшую жизнь, то взяла бы в помощники не слова, а краски. Она создала бы большое импрессионистическое полотно, где каждой краске, каждому оттенку, каждой светотени нашлось бы своё единственное место. Она не смогла бы воссоздать все детали минувших событий. Из памяти стёрлись сюжеты дней, облики вещей, узоры диалогов. Света помнила не словами, а чувствами, ощущениями. Она помнила первую встречу с Вильямом, когда земля ушла из-под ног, и через неё прошёл солнечный ток любви. Она помнила, как радостно болело сердце, когда они впервые сидели рядом в ночном кафе, навсегда прорастая друг в друга. Она помнила, как разрывалось сердце в ту ночь, когда он оставил её одну в пустом лесном доме. Помнила, как плакали они оба, встретившись после пятилетней разлуки, а плюшевый медвежонок удивлённо смотрел на них чёрными глазками-пуговками. Он и сейчас сидит на диване – грустный, постаревший.
Света помнила, как первый раз взяла на руки новорожденную Риту и поняла, что мир заиграл самыми нежными, самыми светлыми своими красками. Что с этого дня ей дарована любовь, не подвластная течению времени. Ибо среди всех иллюзий и миражей переменчивого мира только материнство придаёт непреходящий смысл земной жизни.
У женщины – два лёгких для дыхания, два крыла для полёта, две любви против смерти – материнская и чувственная. Это две разные любови, они не равновелики, и трудно сказать, какая из них первостепенна. Для каждой женщины – по-разному. Для Светы главной стала материнская любовь – не переживающая охлаждений, не меняющая маски, не предающая. На крыле материнской любви лететь надёжнее. Но как прекрасна жизнь, если можно вдохнуть воздух двумя лёгкими, расправить два крыла. Света помнила яркое многоцветие солнечных полдней и акварельную тишину дождливых вечеров с Ритой и Вильямом, когда её слияние с миром, мигом, судьбой, самой собой было абсолютным.
И ещё Свете навсегда запомнилось одно морское путешествие с Львом Севера. Они плыли тогда из Стокгольма в Копенгаген на родину гениального фантазёра Андерсена. Был жаркий август. Солнце то нежно, то страстно ласкало море, и оно играло в ответ всеми неповторимыми оттенками синего, голубого, зелёного. Волны легко превращались в бирюзу, изумруд, аквамарин, в серебро и золото. Света и Вильям стояли на палубе и зачарованно наблюдали эту завораживающую алхимию стихии. Их счастье было зыбким, неназываемым и бессмертным. Как были бессмертны солнце и море, и драгоценные камни, и души, нашедшие друг друга. И Света подумала, что любовь – это и есть солнце, без которого невозможны волшебные превращения на Земле. И невозможна сама жизнь. А впереди их ждала Русалочка – познавшая и потерявшая любовь. Никогда не существовавшая – и бессмертная.
24.11.25