***
В иерархию эрзянских фонемных пустот,
как мне, языков сих не помнящей, встроится?
И как не вкусить мне от этих щедрот?
Как бабушек этих понять – в замусоленных
халатах фланелевых, стоптанных тапочках?
О, как они ловко орудуют, быстро так
узлами скрепляют масксетные тряпочки,
масксети –
защита от вражеских выстрелов…
Я не понимаю слова по-эрзянски,
но губы мои шепчут нечто заветное,
и челюсть выпячивается мокшански
во что-то сияющее,
в что-то светлое.
Какие же ловкие пальцы у школьников,
какие же светло-кудрявые локоны!
Они молоком расстилаются шёлково,
текут по затылку, по шее и около.
Я здесь научилась молчать очень громко
и тихо кричать, словно бы онемело.
…Плету из волос я своих да из тела,
плету из себя, из своих рук я тонких!
И хватит о личном, о блёклом, мещанском!
В нас всех потаённое жжётся мокшанство
из финно-угорского века четвёртого,
на нём мы жалеем Христа распростёртого.
И травы здесь тоже – большие, нагие,
деревья высокие. Древность. И давность.
И жизнь распростёрлась, как счастье и гибель,
язычества духи к иконкам прижались.
Плетём вместе сети в углу самом дальнем,
на фото, смотри, это я – молодая,
и старая – я,
и такая седая,
и школьница я в новом платьишке бальном!
***
Не в этих ли мордовских лесах ты утеряна,
Не плачешь обо мне, не молишься, не радуешься, не витаешь?
Где ты меня не ищешь, сестра моя первая?
не в этих ли эрзянских мелколесьях – большая,
как это облако?
Сестра моя, сестриченька!
Не в этих ли лесах не протягиваешь руку мне?
Не в этих ли лесах не кажешь мне личико?
Гюльчатай, старуха-Яга, моя куколка?
Не в этих ли лесах не нужна я тебе, отгорожена?
Не в этих ли лесах ты кинула меня окончательно?
Что ни дерево, то птица, что ни птица, то конь стреноженный,
что ни солнце, то круг за семью печатями!
Углубляюсь в лес, углубляюсь в чащу я,
рядом чужие следы, дрожащие.
Но где твой след, где ты мне не оставила?
Где твои пальцы, под каждым – по музыке,
выворачивающей мне рёбра октавами,
где широкая – я, прохожу в устья узкие?
Каждый ворон, как будто Иван Златоустный мне,
каждый куст, словно Пётр-царь и древний апостол мне.
У нас разные были отцы, матерь общая,
где, сестра, ты не ищешь меня, за той пустынью?
Ничего нет привольней в висок твой уткнуться мне,
где седые твои патлы колются лысые!
Эти ёлки стоят, словно Римские нунции,
словно греческими и персидскими сфинксами.
Это Индия духа твоя, Кришна с Брахмою.
Чем не кормишь ты их, как не потчуешь сахаром?
Вот из этих дерев крест получится Яхве,
вот на этих осинах Иуда повесится.
«Жил на Лупье-реке, жил на Мокше, Сивини он,
богатырь!» - это то, что не скажет нам крестница.
Твои тонкие-тонкие не вижу я линии.
Ты отвергни меня, тебя вечно искавшую,
оттолкни ты меня, к тебе вечно спешившую.
- Углубляемся в лес, углубляемся в чащу мы,
рядом чьи-то следы, чьи-то рифмы дрожащие!
Я иду, где не ждёшь ты меня. Разве бывшими
могут сёстры бывать? Если мы корневищами
в своей матери, в чреве её оплетаемся,
заплетаемся ножками, телом и пищей мы,
оплетаемся белым младенческим аистом,
нас находят в капусте Вселенской –детишками,
нас приносят в одном клюве розовых, голеньких,
мы одними рифмуемся в мире глаголами
от Кирилла с Мефодием!
***
Об это слово я истёрла рот свой:
Сивинь – мордовское, приточное село.
Сивинь – почти Сибирь, почти домой,
не я к нему пришла.
Оно – пришло,
Сивинь, как будто «Крым наш», полуостров.
Плетём мы сети. Вяжем. Тонок жгут,
о, как проворны пальчики Сивинья!
И, вправду, сети там на фронте ждут…
И женщины, сельчанки, приходили
на лавочках сидели и плели,
вот так плывут в Итаку корабли,
вытачивают скалы из земли:
щемяще, гордо, по-эрзянски остро!
--------------------------------
О, эти тряпочки зеленые с коричневым!
А для меня масксети – это личное,
дочернее, сыновье пра-язычество,
Инешки-паз, мордовский дух, Комли!
Смотри, смотри, здесь варят суп с лещами,
и говорю я челюстью мокшанской
на языке поляны и зари.
Вот так плетутся сети: посмотри,
Мокшень – река,
афома – сеть для ловли.
А пальцы у сивинцев слишком ловки,
шныряют между узелков. Мари –
язык своеобразный, здесь на нём
переговариваются про помощь фронту!
А если надо, мир перевернём,
придвинем Запад ближе к горизонту!
-----------------------
Здесь можно быть собой. Не притворяться,
что непорочна,
что безгрешна,
что красива.
А нам в дорогу наварили яйца,
в дорогу дали нам головку сыра.
Здесь лес – как лес. И там, в лесу, могилы
погибших в СВО, где тлели танки.
…Мы заливаем свечи бережливо
из-под горошка в банки!
Конечно, письма нарисуют дети,
конечно, нам помогут все селяне.
Я больше, чем поэт – я память,
я – то, что прорастает сквозь могилы,
истлевшие шинели, кости, камни.
Здесь в небесах витают старожилы
с языческо-эрзянскими руками.
По-нашему, советскому – есмь ангелы,
по их «на небе – шерстяные крылья»!
***
Гордый народ мой! Рождаемся нежными, голыми.
Гордый народ мой! Не вымерший, верящий в лучшее.
Однокоренной мой!
Идём мы огромнейшим городом,
ассимилируясь правдой колючею!
И красное солнце течёт по хребтам нашим, спинам.
Мы дружелюбны, но ходим путём врагов наших.
Одно у нас небо: титаны мы да исполины,
одна территория, но не кукушка, не «рашка»!
Наши просторы до Крыма и до Кандалакши!
А я историей общей горжусь, всеми ритмами.
А я историю нашу в себе, грешной, комкаю.
Мы так огромны, но ходим зауженной кромкой,
мы так сражаемся, что никогда не быть битыми.
Что о тебе знаю я – кочевой, морской промысел?
Что я о вас знаю, ненцы, эвенки, ижоры, водь?
Что я вас знаю нагайбаки, умчи, орочи?
Знаю одно то, что красное солнце течёт.
То, что по пальцам стекает, по фразам, словам и наречиям.
Целое, знаю, никто расколоть не сумеет.
Те, кто горели, пылали, тому не обжечься,
те, кто летали, тому не страшны топи, мели.
На самом деле.
Если земля держит общей нас всех колыбелью!
Не отпускает, мы слишком объёмные люди,
что чрез иголки ушко, через Курские трубы,
хоть и широкие, корень един – вся Россия.
Из глин божественных созданы мы в абсолюте.
Ибо шершавой рукой небо глажу в занозах,
гланды мои режет бритвой гортанное слово,
корень мой слишком глубок – он основа
красного солнца, летящего в космос!
***
Читай по губам! А я научилась
читать по рукам: маскировочных сеток
по узелкам: их сто сорок тысяч,
и каждый моими руками продетый!
Вот этими
тонкими
пальцами! Этим
моим искривлённым остеопорозом,
петляющим с ленточками виртуозно!
Читай по рукам ты!
Ни в Турцию я, ни в Египет с Майями,
в Японию ехать, как быть дураками!
А я здесь осталась, где бабки с склерозом,
а я здесь осталась, где церкви стояли,
проросшие крепко корнями, веками.
Читай по рукам ты!
Здесь осень. Здесь просинь. Здесь пахнет котами,
всем детством поим пахнет, праязыками
моими славянскими – Камо грядешь ты,
аутентичными! И пахнет рожью!
Слушай меня! Говорю, как руками я!
И говорю крепкими узелками,
словно мужскими крутыми словами,
словно бы женскими нежными трогаю.
Все-все! Масксети – когда под покровом мы
от вражьих пуль, от ракет, взрывов атомных.
Этими вот я руками так плакала!
Этими вот я руками рыдала!
Город – он голый с детьми и дорогами,
с глиной, песками и красноталами,
электростанциями. Скажу правду вам!
Этими сморщенными я руками!
ИИ не сделает, сделают бабушки,
школьницы в платьях с Озона и Ленты,
руки мои, что пекли оладушки,
руки мои, что качали младенцев,
они пригодились стране моей в кашице,
руки мои те, что крестятся набожно
лапушки, лапищи,
ладушки-ладушки!
ВРЕМЕНА НАБАТА
1.
На нейтральной полосе дай Бог вам
отсидеться.
Дом, работа, сад.
…Тысяча шестьсот двенадцатого года
слышится набат.
В Новгород прорвалось войско шведов
через Чудинцево по реке-Волхве,
а в Москву проникли ляхи, мёд отведав,
да на трон воссели во главе.
Смута, смута, как в ней жить поныне?
Как же так случился недогляд?
Но на площадь вышел Козьма Минин:
- Нужно злато, нужен меч-булат!
И с тех пор мне слышится набат.
Рвёт мне кожу, сквозь лопатки стынет.
Вот они стоят – мои родные
Князь Пожарский и торговец Минин,
войско собиравшие в уряд.
И собрали. И отвоевали,
прочь Отрепьев Гришка, Мнишек прочь!
Но пожарищ пепел и окалин
не унять,
забыть,
не превозмочь.
Прорывается сквозь время, рвёт мне пальцы
музыкой набата сквозь кулак.
Вновь пора под Мининым собраться:
- Убоись на Русь соваться, враг!
2.
Сон ли, не сон выгнали, выперли,
вот и лежит он на царском торжище.
Слушайте мёртвого вы Лжедмитрия
тонкою польскою кожею!
«Мама, признай меня. Сын ли? Не сын я?
Иль самозванец? Признай самозванство!»
Как не признать?
И признала Мария,
под ноги кинулась перед боярством!
Может, и вправду, ей жизнь показалась?
Смерть показалась?
Москва показалась?
То ли рожала: подушек горячность,
руки, танцующие, повивалок
на её теле. И с ней в постели
маленький сын. Как назвали-то? Дмитрий.
Родинки – вот они, прямо на шее,
где детский локон, кудряшкой увитый.
Плакала вдоволь, но разве едою
горе заглушится? И питьевою
крик заглушить разве можно водою?
И плыл набат, восходящий и длинный,
жаркий, губительный и исполинный.
«Шуйский, предатель, сюда поди! Кайся!
Эй ты, Бориска,
гулящая Катька!»
Ты ли рожала, Руси Всея маткой?
Ты ли рожала всем торжищем в муках?
Ноги раздвинув пошире, корячась?
«Дайте дитя, умоляю я, в руки!
Дайте его мне из смерти горячей!»
Дайте и всё тут. Кричит, что маньячка.
Плачьте, бояре, над гибелью плачьте!
Было ли, не было? Голо, бессильно,
нынче, везде и нигде и тем паче.
Вы и убили-с. Вы и убили!
Да! И погладила кожу руками.
Да! И увидела сына слезами.
Что за судьба? Точно камень на камне.
Кто его мама?
Вы его мама.
3.
Самозванец, само-званец,
сам-названец. Самозванка!
Это бледная поганка.
Это просто танец.
Кто ты? Кто ты, в самом деле?
Щёки алые зардели.
Если танец вместе, в ритме.
Он – Лжедмитрий.
Поменяемся местами телом в теле.
А чего же вы хотели?
Время смуты, время битвы.
Шуйский выпивал под утро
чая с яблоком пол-литра.
Манька, блудь, ах, нет, Мария
нагуляла себе сына.
А фамилия Нагие.
Кто же вы, теперь такие?
Аль, не стыдно?
Нет. Не стыдно
спать с царём. Горячим телом
прижимаясь ближе, ближе,
расплетая косы рыже.
- Я сама так захотела…
4.
Идём по площади, где Минин и Пожарский –
из камня щит и меч, и пясть взмывает вверх.
В какой пробирке звёздной ты рожала
сынов отечества, земля моя, где верфь?
Земля моя, к нижегородской жинке
к какой ты обращалась – помоги?
Идём по площади.
По площади Единства,
здесь не пройдут останные враги.
Покуда оба: Минин и Пожарский
из рыжей глыбы в небеса растут,
во имя ляхом проклятой державы
попробуй протянуться по кресту.
Пусть пафосно звучат мои слова,
я вырвала язык бы вместо сала.
Ты пробовала хоть чуть-чуть собрать,
как я гуманитарку собирала?
Где Волга, в пойме грунт моей земли,
рождающей таких сынов вселенских.
А Минин вышел. Женщины несли
ему свои во злате украшенья.
Вот кто бы ни вопил – на то гортань,
что якобы они из казнокрадов,
что в раскоряку встали, то, что рвань.
Но есть история. Народная есть правда.
А мы по площади идём, идём,
мы эту правду на хребтине носим,
под башнею – я слышу! – под кремлём
нетленные вопят о правде кости.
Да, пафосно. Но нам хранить дано,
в ладонь вцарапывая волдырями, вечность.
Пускай Лжедмитрий выпрыгнул в окно
и раздробился на ничто и нечто…
5.
1612 год. Патриарх Ермоген.
Польско-литовская интервенция в самом разгаре.
Я живу в этом городе, где Минин, Пожарский где
ополчение собирали!
Что я могу сейчас сказать? Где твоя
то ли удаль прежняя, город, то ли соборность?
Собирай черепки. Выходи во края.
Подавай свой голос.
Хватит расхаживать по квартирникам и тусовкам,
бесталанных певиц слушать в Феста холлах.
Мы одного города, одной сноровки,
мы из одной школы!
Школы Минина и Пожарского в Смутное время,
посмотри, как они свергли танцы Болотникова,
конный отряд Тушинцев, остановленный ополчением,
ратным войском, окопниками!
Иногда мне неловко как-то смотреть в глаза людям,
говорящим: не публикуем мы патриотов!
А мясник с Балахны вопреки пересудам,
из семьи солеваров собрал средства сходу!
И пошли, и пошли на Москву, гнать вражину:
- Не дадим мы католикам править страною!
В Нижнем Новгороде собирали дружину
из Смоленска, из Вязьмы, чтоб биться с ордою.
В ней
башкиры,
татары,
казахи,
мордвины,
в ней калмыки,
марийцы,
славяне,
чуваши,
со иконой Казанскою шли заедино!
Вот что значит, наш – Минин!
Что значит – Пожарский!
Да и как не гордиться?
Дворяне, бояре,
горожане, духовенство рядом и купно!
И отстроится после того, как в пожаре
прогорела Москва, встанет силою духа!
***
Убежал. Час, два нет. А вокруг слякоть, стылость.
Как в такие часы не воскликнуть: «Ах, Боже!»
Что же тебе не сбегалось, пёс мой, и не вылось,
когда солнце вставало погожее?
Да, я тебя понимаю, бежишь, бежишь,
а в глаза – небо синее, облако льнёт на лапы.
Голова в круг и в пляс. Ведь недаром, малыш,
называют наш город «столицей закатов»!
И бывают часы, кто и что всё равно,
мне сказал ли, позвал, обещал чашку супа.
Я сама иногда хохотливой и глупой
и такой безрассудной бываю – смешно!
Обещаю, не стану ругать, что не слушал,
что мне туфель разгрыз брендом «Migliori»,
не полезу с вопросом тебе прямо в душу,
все колбаски, игрушки, мячи все твои!
Рой, сколь хочешь, ты ямок в земле и ломай ты,
сколько хочешь газонов моих, роз, клубник!
Если вовсе не хочешь, не суй свои лапы
ни в ладони гостей, ни друзей, ни в мои.
Лишь вернись. Даже мужа я так не просила
от пирушек,
гулянок,
от женщин,
от войн,
где б его не носило…сегодня в бессилье
я по улице нашей иду и хоть вой!
Лишь бы только живой.
Лишь бы только живой.
Пусть больной: поликлиника есть и таблетки.
Пусть кормить буду после тебя из пипетки.
Пусть столица закатов столицей рассветов
или полудней жарких, ночей-медоедов
станет после, когда-нибудь…Сто раз себя
я ругала, что дверь не закрыла плотнее
на защёлку, замок,
поводок, что на шее
не скрепила, как сделал бы Пьер Абеляр!