Россия, её реки, её небо органически протекают, проходят, струятся через творческую сущность Д. Кан, преображая её стихи волшебным светом, наполняя их мотивами полноты и счастья:
Степь примеряет вешние ручьи...
Немудрено, что мне опять не спится,
Волжаночки – подруженьки мои,
Уралочки – родимые сестрицы.
Пестравочка, Сакмара, Кондурча,
Криуша, Орь, разбойница-Татьянка
Спросонья недовольствуют, ворча,
Разбужены весною спозаранку.
Простое перечисление названий делается смачно, вкусно, так, будто каждой буквице находится особое место, и, соединённые, они играют особыми переливами российских самоцветов: метафизического свойства, разумеется.
Д. Кан мыслит глобально – пространными пространствами, и высотами вариаций на темы жизни:
Прощай, моя юность!.. Отныне,
Вдогонку слагая стихи,
Молчанью учусь у пустыни,
А пенью у Волги-реки.
Ей сердце вручила навеки
Своё – не за стать, не за прыть.
За то, что строптивые реки
Умеет она приручить.
И пенье – звук – вольготный, раздольный – от разливов Волги, от её гигантского, – сквозь историю и судьбы – течения…
Интересно вспыхивают огни и факелы своеобразной метафизики: связанной с поэтическими метаморфозами, и… чистейшим голосом соловья, у которого… также стоит учиться пению:
Мне в грудь вошла парфянская стрела
И в полнолунье розой расцвела.
И заполошный майский соловей
Запел над розой о любви моей.
Плачь, безутешный соловей, в ночи!
Всей кровью заклинаю: «Не молчи!»
Путь пламенеет роза, чуть дыша,
В груди, как рана алая, свежа.
…странным образом стакнутые роза и рана не дают образа боли, скорее – своеобразного счастья: любви через страдания, или – страдания-любви.
Величественно и печально, сиятельно и униженно: так мешая, чтоб выявить истину – возникает образ русского Слова: которым жив поэт, но и – которое живо поэтом, своеобычно работая в нём:
Золотые отшвырнув оковы,
по миру босое – Боже мой! –
русское заплаканное Слово,
ты идёшь с поникшей головой.
Прекрасна звукопись, предлагаемая Д. Кан: как сочно и звонко перекликаются «с», как округло и пространно разносится богатое, питательное, как духовный хлеб «о»…
Мистическое серебро сказок мерцает, наполняя строки поэта тайной, которую, если и постичь, то… легче не станет: тем не менее:
Ракитов куст. Калинов мост.
Смородина-река.
Здесь так легко рукой до звёзд
достать сквозь облака.
Ведь упомянутый мост соединяет мир живых и мир мёртвых, и именно с такого звёзды делаются ближе…
Вероятно, подлинность звёзд известнее мёртвым – живые видят только игольчатые проколы в ночи, но поэтическое ощущение звёзд у Кан – округло и высоко, словно впрямь возможность полёта проявляется полной мерой…
Конкретика мира, его бесконечные подробности и многочисленные детали вливаются в поэзию Кан органично: занимая в ней только положенные места: никогда ничего лишнего, но уместность всякого предмета велика: его можно – в случае необходимости – взять в руку, коли позволяет предназначение:
Первый тост за бабушку Гугниху
возгласит станичный атаман,
прямо в глотку опрокинув лихо
свой гранёный, словно штык, стакан.
За Гугниху на седом Яике
пьют по первой испокон веков...
Кто не знает бабушки Гугнихи –
тот не из яицких казаков.
О, можно войти в это пиршество, ощутить эмоциональную избыточность красок собственным присутствием.
Чётко обрисовывается особость бытования поэта на земле:
Я подданная русских захолустий.
И тем права пред Богом и людьми.
И приступам провинциальной грусти
моя любовь к Отечеству сродни.
Что ж, ныне захолустье предпочтительней метрополии: воздух не так пропитан деньгами и кривыми амбициями.
Социальность порой бушует огненным расплавом в поэзии поэта, и социальность эта связана с осознанием меры справедливости: меры, постоянно нарушаемой временами, и… группами людей:
И вновь мы устоим, когда, мечи попрятав,
Они вползут в наш дом, рядясь в друзей.
И станут, опоив заморским ядом,
Морить старух и развращать детей.
Допустят наших дунек до Европы –
Пусть пляшут по борделям нагишом.
И переоборудуют под «шопы»
И школу, и завод, и космодром…
Очень русская, хотя и отдающая порой роскошью восточных тканей (когда не самой Византии) поэзия Дианы Кан складывается в манускрипт, всё сложнее, ярче, гуще заполняемый письменами, и манускрипт этот подразумевает дальние пути грядущего: когда, возможно, устав от суеты и сиюминутности, люди снова обратятся к высшей форме выразительности: поэзии.
2
Образ Канска – высвеченный и высветленный сном – возникает в стихотворении Д. Кан плавно и нежно, словно переливаясь огнями детских воспоминаний:
Не Самара, не Саранск,
Не Москва, не Абакан —
Снится мне ночами Канск,
Что стоит на речке Кан.
Снится Канск, ветрами битый
Так и эдак, там и тут.
Снится Канск незнаменитый,
Ссыльно-каторжный – забытый
В глубине сибирских руд.
Провинция чище: там воздух не столь пропитан деньгами и амбициями.
Чист и поэтический космос Д. Кан: переливающийся лирическими огнями, совмещающий пласты истории и современности, вибрирующий порой гражданскими мотивами, и представляющий портрет души поэта, расшифровавшего собственное «я».
Книга «Звёзды окликая» построена на своеобразных контрастах: полосы радости меняются суммами сквозной печали:
Спой обо мне, обманутая Тоска!..
А я, так и не понята никем,
Вздохнув, запью печаль шампанским Боска
За неимением шато-икем.
Чередование такое, чересполосица логичны, поскольку, черпая из жизни, поэзия создаётся для дальних пределов бытия: но черпать необходимо именно из жизни: той, которая предложена, той, которую необходимо подправить.
Верные вибрации стихов работают на увеличение мировой гармонии: она сообщает сияния – душам…
Душа обязана работать всегда – люди по большей мере не сознают этого: в том числе, не проявляя внимания к поэзии, которая, будучи квинтэссенцией души, способна много важного поведать.
Провинциальный пейзаж – и удалённость от метрополии: с её захлёстами сует и соблазнов – чётко выливаются в милое течение жизни:
Караван-Сарайская – не райская!
Улочка горбата и крива.
Но цветут на ней сирени майские –
Так цветут, что кругом голова!
А неподалёку Растаковская
(Баба Настя так её звала) –
Улица с названьем Казаковская
Муравой-травою поросла.
Ничего, что улочка горбата и крива: сирени сияют густым медовым светом, и жизнь идёт верным курсом, ибо смысл её – в ней самой, и в духовном росте, во взрослении души, что проводится своеобразной метафизикой через поэзию Дианы Кан.
И книга «Звёзды окликая» раскрывается шатровым великолепием поэзии: насыщенной и своеобразной, чья подлинность ощущается практически в каждой строке, пульсации которых непременно отразятся в чуткой душе.