Бытийный круг в поэзии Николая Алешкова
...Я по Каме впадаю в Волгу
И взлетаю на Млечный Путь.
Зачерпнув из реки небесной
Благодати, увижу вдруг
Правый берег, покрытый лесом,
Левый берег – цветущий луг.
Николай АЛЕШКОВ
...Узкая-узкая, дальняя-дальняя
В поле дорога мерещится мне.
Дмитрий КЕДРИН
В последние десятилетия в русской литературе утвердился мотив возвращения. Как никогда прежде он силен и особенно отчетлив в сегодняшней поэзии. В прозе, сопрягая минувшие времена с настоящим днем, авторами исподволь проводится мысль о неверности пути, которым идет страна, и о реставрации многих поруганных святынь и постулатов, на которые в прошлые эпохи опиралась русская жизнь. Фактически перед нами тот же мотив, только воссозданный на конкретном материале и закрепленный художественно вычерченными характерами героев произведения.
Поэзия обладает исключительной возможностью преодолевать границы реальности, не говоря уже о линиях, которыми расчерчено наше пространство и время. И здесь уже возвращение выглядит как акт волевой и метафизический, которому воспрепятствовать житейскими, видимыми действиями, практически, невозможно. Именно потому русская жизнь, напитываясь духовными энергиями поэзии, во многом сохраняет себя под давлением западного образа жизни, устроенного с сатанинским лукавством и жестокостью.
Вместе с тем, понимание русского бытия связано с его цельностью, несмотря на многие и многие нестроения в отечественной истории и действительности. В нем есть некая задача, которую русский человек чувствует интуитивно, но обозначенная словами, она теряет свою убедительность и неземной объем и становится очередной сентенцией или философским построением.
Только в поэзии интонация и волшебная способность самого строя речи проницать невидимые стенки и непреодолимые рубежи позволяет воплотить внятно сокровенный смысл и сердечные движения лирического героя и народа, частью которого он себя чувствует.
Интуиция народа бывает подавлена искушениями и заблуждениями, в реальности – иной раз самого кровавого толка. Однако с течением лет эти глубоко спрятанные мысль и чувство набирают силу и заявляют о себе вновь. И потому русская поэзия, не споря с Православной Верой, является хранительницей и проводником народной души – идеального образа русского человека, способного освободиться от всего низкого и поклониться изначально высокому и светлому.
Стихи Николая Алешкова в этой связи могут показаться совсем не сосредоточенным совокупным лирическим высказыванием. И здесь – их тайна, когда за пустяком высвечиваются важнейшие вещи, а за легкими словами – смысл, охватывающий жизнь и судьбу.
Его литературная биография охватывает последние четыре десятилетия. Перед глазами поэта прошли события, изменившие страну и ее нравы, а сам он, когда-то работавший монтером связи, электриком, диспетчером на стройке, стал одним из любимых русским читателем в Татарстане авторов. Десять книг, множество стихов, опубликованных в периодике, строки проникновенные, иногда несерьезные. Вот самая краткая характеристика творческого пути Алешкова. Однако есть еще некая бытийная тропа, незримые шаги по которой связаны со смыслом прожитого и понятого. О ней и пойдет речь. Но прежде стоит назвать самые общие свойства его лирики.
У Алешкова поэтическая речь проста, порой обыденна, в ней нет литературной изощренности («я простой и понятный»). Его пейзажные, элегические стихи очень естественны, а природа, как правило, олицетворена. У нее есть характер и повадка, словно у знакомого или прохожего. Это позволяет автору снять дистанцию как между читателем и поэтом, так и между человеком и миром («Август <...> чуть прошелся по листве и с особою охотой по проселочной траве»; «как невесты, стали чинно с жемчугами да с фатой и березы, и осины вдоль дороженьки пустой»).
Обыкновение, повадка его героя – скорее, сельские, чем городские. И тут особенный срез сознания: селянин, живущий в городе, но тоскующий по деревне («деревенским поэтом по Отчизне иду»).
Он – земляной человек, не асфальтовый, и ценит прикосновение порою даже больше созерцания – именно так он входит в природное перетекание света и темноты, предметов и тел. Физика любви почти магнетически притягивает его, но и то, что осталось только порывом в отсутствии телесного соприкосновения, очень значимо: «...необъяснимая словами жар-птицей нежность промелькнет. Прекрасно все, что не случится!»
Алешков – один из самых предметных поэтов, приверженных русской лирической традиции. Картины жизни человека и природы у него удивительно точны в изобразительном отношении. Прочитав стихотворение, будто через увеличительное стекло видишь описанное. Причем его строки вмещают в себя и переживание, и затаенную мысль: «Отзовется детство гулко: с легкой удочкой в руке по широкому проулку босиком бегу к реке».
В его сюжетах много житейского, ему нравится укладывать в стихи ту или иную реальную историю («достану, молча, книжку записную и что-нибудь о жизни расскажу»). Делает он это с завидной легкостью, очень точно прописывая мизансцены и вскользь роняя характеристику происходящего: изображая, осознавая и, одновременно, ведя читателя.
Алешков всегда чувствовал себя поэтом – особенным, отдельным человеком: «Кто-то в небе поймал журавля. Я услышу небесное слово». Но только со временем стало понятно, чем оплачивается такая жизненная роль («с одиночеством дружи»; «всей душою, всею кровью, птицей в небе – песню спеть»).
Ах, все мы скитальцы и все богомольцы,
С надеждой и верой глядим в небеса,
Как будто бы слышим – меж звездных околиц
Родные зовут нас к себе голоса.
В этом реальном и духовном скитании хорошо читается «какое-то странное русское чувство: во всем раствориться, от всех убежать». Подобное внутреннее противоречие не понятно иноземцу, оно его раздражает видимой непоследовательностью желаний. Однако способность соединять земное и небесное подразумевает сосредоточенность души и одновременно – ее открытость Божьему миру. Поэтому важно отметить неизменные ориентиры, замыкающие пространство, в котором движется поэт, – реальное, смысловое, ценностное: «Свет небесный, хлеб насущный, твердь земли моей родной».
В свою очередь, каждое из понятий, перечисленных в авторской строке, оказывается своего рода входным наименованием целого спектра сюжетов, вполне человечных и конкретных. Коллизии здесь перетекают на соседнее художественное поле: житейское перекликается с духовным, а родное – с повседневным и надмирным. Потому и «хлеб насущный» для поэта связан с «заветным зерном», которое он роняет «на ниву русской речи», со стихами о природе, с любовной лирикой и всем, что сопровождает его в пути по тернистым земным тропам. А развернутый образ Родины, сердечный и насыщенный реальными деталями, обладает метафизическим отражением в «небесных» пределах – это не только Святая Русь, но и подвиги подвижников и героев, русский стоицизм и способность к возрождению наперекор тяжести прежних поражений.
Родная сторона у Алешкова – и географическое место, и часть жизни. Не однажды он замечает в своих стихах, что его родина – детство («и забыть нельзя, что есть истоки – чистые из детства родники»). Собственно, так могут сказать многие – для поэзии подобное утверждение не является открытием. Но когда оно воссоздается при помощи поэтического образа, органично наполненного оттенками лиц и характеров, подробностями радостей и бед, чертами действительности, которые сжимают окоем до границ детского царства, – всякий раз в словах поэта возникает маленькое чудо.
Вот по лугам вечерним кони
бредут чуть слышно. И верхом,
небрежно повод сжав в ладони,
я восседаю на Лихом.
<...>
Озера плавятся в закате.
И запах трав, и вкус ухи!
Растут из этой благодати
мои негромкие стихи.
И если пристальней вглядеться
в судьбу свою и жизнь свою,
я б навсегда остался в детстве,
как ангел в сказочном раю.
Для поэта детство оказывается не священным – в такой характеристике очевиден сухой ум, но «райским» – невинным, свободным, светлым, доверчивым. Он мог бы привести в стихах свидетельства тягот и горечи, поскольку рожден в год Победы, а послевоенное десятилетие требует от художника суровых красок и жестких линий. Но Алешков оберегает детскую радость и упоение жизнью от поздних рациональных суждений зрелого человека. И такое отношение – одна из самых твердых опор его творческого сознания: «Боже, как же нас в детстве любили! Нам бы, Господи, так же любить».
А на лужайке Настенька и Ванечка,
две светлорусых детских головы, –
и золотые брызги одуванчиков
рассыпаны по зелени травы.
<...>
И над садами дачными рассеялся
вишневый и черемуховый дым,
но не грущу я больше по-есенински,
что я не буду больше молодым.
<...>
А на лужайке Настенька и Ванечка
веселым смехом радуют гостей
и белый пух сдувают с одуванчиков,
и он летит над памятью моей!
В этой солнечной картине светятся блики счастья – как детского, так и взрослого. Заметим: когда хранит русский человек интуитивное ощущение собственной причастности к роду, тогда и возникает в его душе подобное «райское» эхо...
Умудренность души и ее широта – отличительные черты облика лирического героя Николая Алешкова. Все умозаключения, «хорошие советы» и предостережения еще прежде автор испытал на себе, и это сказывается в искренности поэтической интонации («ты сам выбираешь – в добре или зле возрастать»). В его стихах не найти амбивалентного отношения к жизни и человеку – здесь поэт открыт, определенен. В его голосе слышна сокрушенность, когда он упоминает о своем жизненном пути, который переоценивает и переосмысливает. Бережно берет все светлое, живое, порывистое, страстное – и судит свои метания, здесь сюжеты стихотворений достаточно красноречивы.
Размышления о чистоте скрытого душевного родника, который помогает ему освободиться от всего наносного, тяжкого и грязного, почти постоянны в лирике Алешкова («тело мое – грешное, а душа чиста»; «пусть живу, греша, но в стихах останется чистою душа»; «но по ночам я вижу сны, в которых ты меня простила»; «если в пьяном бреду ни за грош пропаду, нет прощенья, мой свет, мне за эту беду»; «да, велика моя мука, но велика и вина»).
Небесный свет струит добро.
Январский снег, как серебро,
на солнышке бликует.
Я опускаюсь в полынью,
чтоб душу грешную свою
очистить – пусть ликует.
На таком фоне графика смыслов стихотворения об эмигранте-стихотворце, который занят исключительно собственным успехом и благополучием, врезается в сознание читателя правдой о неистинном герое: «Он как поэт здесь никому не нужен. Стихи – давно забытые грехи. <...> Народу ненавистная порода кумира сотворит из ничего...».
Между тем, исповедальные строки Алешкова о родном крае становятся свидетельством не только его лирической биографии, но и самой личности.
Правый берег, поросший лесом,
левый берег – цветущий луг.
Здесь крестьянским ржаным замесом
был я втянут в житейский круг.
От истока реки до устья
рыба плещется под волной.
Если вдуматься, каждый кустик
мне с рождения здесь родной.
Здесь отец мой всю жизнь трудился.
Здесь мой дом и моя родня.
«Где родился, там пригодился» –
эта присказка про меня.
Кама – река, на которой прошло детство автора. Словно в духовном видении, он соединяет ее течение с жизнью и космосом: «Я по Каме впадаю в Волгу и взлетаю на Млечный Путь». Его герой, вкусив благодати из «реки небесной», внезапно видит родные берега – все земное, что бесконечно дорого его сердцу. И происходит метафизический цикл слияния земли с небом и неба с землей. Одновременно возникает, согретое воспоминаниями, странное прикосновение «давней» души героя, еще не поврежденной беспощадными поздними искушениями, – к его «изношенной судьбе».
Alter ego поэта в стихотворениях – человек довольно буйного нрава. Влюбленный в земное чувствование, в женскую телесную красоту, он совершает поступки, о которых позже горько сожалеет: «Душа, как астроном, тоскует о небесном, а тело о земном!» Кажется, что лирический герой самозабвенно купается в водах жизненной реки и чувствует ее течение, а в его сознании нет впечатления возможного конца. Так звери и птицы проживают дни и годы, не подозревая об их краткости и конечности. И это – примета давней, отмененной первым грехопадением и позабытой принадлежности к Раю. Однако для человека все иначе, ему дано понимание добра и зла и чувство скоротечности времени.
У Алешкова первое и второе восприятие жизни взаимно переплетаются, и возникает движение вспять: от устья – к истоку, от космоса – к земному уголку. Чувство жизни без предела – как вселенной! – превращает цепь житейских забот в бытийный круг, в котором «небесная благодать» и детство перекликаются, все самое родное и близкое становится нетленным, а небеса оказываются Отчизной («...из поднебесья летит благая весть, что там, среди созвездий, твоя Отчизна есть»). Тут сказывается устройство души корневого русского человека, который может внутри себя соединить землю под ногами с небом над головой. И подобное сочетание будет обладать для него приметами теплыми, осязаемыми, знакомыми...
Очень большое место в поэзии Николая Алешкова занимает любовная лирика. Надо сказать, что эта тема по устоявшемуся порядку вещей отдана поэтессам. Ахматова и Цветаева не только подарили русской литературе стихи такого рода, но и как будто обозначили художественную территорию, где женский тип лирического высказывания кажется главным и единственно возможным. Разумеется, стихи о любви у современных поэтов встречаются часто, однако они, практически, никогда не становятся приоритетным направлением их творчества. И Алешков оказывается редким исключением из «цехового» правила.
Целуй же! Мне твои желанны губы.
Их дикий мед я только пригубил.
Не мсти за то, что не был однолюбом,
что не тебя сильней других любил.
Рассудит Бог – лишь он меж нами третий.
А в небесах, где Млечный Путь блестит,
одну лишь душу я хотел бы встретить,
которая за все меня простит.
У Николая Алешкова любовная тема выходит из собственных берегов и достигает русской природы, дыхания небес, земной тяги и всего круговорота жизни человека. Причем начало этого созерцательного движения дано в современности – в таком контексте у поэта нет размышлений над историей и ее фигурами.
Стихи его отличаются печальной мудростью и мальчишеской безоглядностью, а также – завидной простотой, когда из реальных деталей возникает метафизическая дымка любовного чувства. Порой он может изобразить, на первый взгляд, избыточное количество подробностей события, что более свойственно прозе, но почти всегда в его строках есть замечательная недосказанность, «послесвечение» слов. В свою очередь, множество реальных черт происходящего придают достоверность стихотворению, после чего рука поэта сообщает тексту «волшебство» – и он оживает...
Алешков обладает способностью передать в строке черты, доступные глазу – и внутренние, психологические: «Как горестно сжаты и плотно желанные губы твои...».
Птиц щебетанье в прибрежных кустах
то ли на Каме, а то ли на Волге,
ветра порыв, поцелуй на устах –
долгий.
Как хороша здесь последняя усеченная строка, протяжное ударение в первом слоге: и форма торжествует, и чувство царит безраздельно!
Возлюбленная поэта, ставшая затем его женой и матерью сына, ушедшая, но оставшаяся навсегда в памяти – вот центр огромного числа поэтических сюжетов Николая Алешкова и содержание лучших его стихотворений. Он сопрягает семейный лад с природой, сердечное движение у него неотделимо от физической близости.
Мы оба с тобою не знали греха,
как роща, как озеро. Гладкая кожа
Была после бури смиренна, тиха.
Весенние грозы... Ты пашня, я пахарь.
И сроки наступят. И вырастет сын...
Душа твоя – нежная певчая птаха –
Покажется в просини между рябин.
Время беспощадно разрушает союз двух сердец, появляется новая семья, приходят другие лирические коллизии. Но память о любимой возникает в стихах Алешкова постоянно, во все последующие годы. И здесь перед нами – жестокий конфликт бытийного кольца и житейского поля. Он неизбывен для всякого человека, теряющего родных и ждущего собственного смертного часа.
Подобная раздвоенность художественного сознания непреодолима для художника, который погружен в телесный мир и затаен в собственных душевных переживаниях. Жизнь духа, несомненно, являет собой некий тоннель в запредельное пространство, однако главным вопросом для человека оказывается вопрос памяти. Узнает ли он в тонком космосе тех, кого любил и берег, сохранится ли вместе с ним то драгоценное, живое, искреннее, узнаваемое, что делало существование на земле осмысленным и порой счастливым? И поэт обращается к реке, что втекает, кажется, в саму вечность:
Развей мою печаль, река, развей!
Иная жизнь – и женщина иная.
Возврата нет. Я о любви твоей
как о воде протекшей вспоминаю.
Не однажды в стихах Николая Алешкова возникает образ журавлей. Обычно в русской поэзии их полет связан с наступлением осени, когда птицы и родная земля разлучаются и приходят холода. Однако у Алешкова этот образ связан с возвращением на родину: «Мне журавли под осень прокричали, что я по снегу к матушке вернусь». Здесь – важный, объемный знак, однако его смысл не выходит за границы житейского распорядка. Тем не менее, подобная «осенняя» дорога в родные края обретает у поэта черты надмирные, когда «у бездны на краю проплывают медленные птицы к северу, на родину твою».
У Алешкова тезис «пора подумать о душе» неотделим от телесной жизни, он словно бы спорит с ней и примеряется к границам земного существования. Однако при всех таинственных предчувствиях и предзнаменованиях ощущение полноты жизни от детства до старости сопровождает большинство стихотворений поэта.
Но избежать роковых вопрошаний не удается и ему: «Мы тоже уходим, сами не зная – куда»; «Легко ли душе возвращаться, откуда однажды пришла?»
Когда моя душа простится с телом,
не сразу мне закрой глаза, скорбя.
Я, может быть, ребенком оробелым
в последний миг почувствую себя.
Я, может быть, увижу, как вдали
душа летит к таинственному лону,
и медленные птицы – журавли –
за нею вслед летят по небосклону.
Величие и грозное содержание беспредельного бытия, куда малой песчинкой попадает освободившаяся от бренного тела душа человеческая, читаются здесь в образе оробевшего ребенка, который чувствует еще только самого себя – как средоточие индивидуальной жизни, полной эмоций и тревожных ожиданий.
Знание пути не отменяет сам путь. Вот почему в стихах Николая Алешкова существуют на равных правах прозрения о бытийном круге и смятение человека, стоящего перед неизведанным и бесконечным пространством. Он сам определяет собственную судьбу и преодолевает трудные, нехоженые тропы.
Придет и Пасха. Молодой звонарь
на колокольне свяжет воедино
небесный купол и земной алтарь,
и благовест услышит вся долина.
Небесное и земное, церковное, мирское и природное взаимно соприкасаются, а молодая сила связывает телесное с духовным под весенним светом Пасхи Господней. Вот где таятся единственные ответы на горькие земные вопросы, к которым каждый подбирает свои слова: тихо, не таясь, коротко и просто.
Судьбы твоей дорога
лишь тем и дорога,
что ты поверил в Бога,
что ты простил врага.
Печаль твою излечат
река, притихший лес,
и теплый летний вечер
и звездочка с небес...
Пиши стихи, на Млечный
поглядывай покой,
и, может быть, за вечность
зацепишься строкой...